Сергей периодически оборачивался – не отстала ли я. Моей благодарности не было границ. В этот момент это был самый дорогой мне человек.
Не прошло и двенадцати часов, как под крылом засверкала золотым огнем Ницца, а море серебрилось умиротворенно у ее ног. Сказка только начиналась. Она встретила меня счастливыми глазами дочери.
Когда узнала, что лечу в Ниццу через Женеву, то подумала: «По стопам В. И. Ленина!» Цюрих продолжил этот путь. Но тот позор, который я перенесла перед цивилизованной Европой, не забуду никогда. Стопы стопами, а языки надо знать!
Не сидела, не получала орденов, не была на Луне. Сомневалась. Решалась. Ошибалась.
© Бондаренко М., 2015
На часах пробило двенадцать. В городе время обеда. Я замерз и устал, я лежу на канализационном люке и грею подбитые бока. Уже несколько дней я ничего не ел. На улице холод, суета и нескончаемый дождь, обрушивающий на меня всю свою печаль и погружающий в безысходность. Коктейль из грязи, плевков и косых взглядов летит на меня из-под подошв прохожих, но мне некуда идти, и я закрываю глаза и тихо терплю происходящее, погружаясь в печаль, которую разбрасывает дождь. Мой взгляд блуждает по прохожим, несущим в своих сумках так много вкусного, что кружится голова. Они даже не догадываются, что я знаю, что лежит в их сумках и желудках.
Вот, например, тощий, как я, мужик с суетливым взглядом, – в желудке у него лежит теплый, только что проглоченный бутерброд с докторской стародворской колбаской, да еще и с маслом, и если хорошо принюхаться, можно понять, что там целых три бутерброда. Я с завистью смотрю на него, провожаю взглядом, пока он не исчезает, и снова погружаюсь в свое собачье одиночество. Уж лучше бы мне и не знать вовсе, что у него там из желудка, медленно разлагаясь, перемещается в кишечник, а то становится слишком тошно, и я чувствую, как моя душа постепенно покидает меня и мчится за этими бутербродами.
И пока она преодолевает метр за метром, мой взгляд жадно цепляется за мальчишку лет семи, с большими добрыми глазами и, главное, с большой, вкусно пахнущей сумкой, а в ней… – щас-щас!.. что-то знакомое., да, да, ну как же я сразу не понял, – скумбрия копченая! Холодного копчения, наисвежайшая, две штуки. А еще там – батон хлеба и ммм… – ветчина.
Помню, как-то давно угостил меня один человек этим собачьим бланманже, мне она потом еще месяц снилась. Каждый день я просыпался и все облизывался, облизывался, облизывался, представляя, что я ее не месяц назад, а вот только что съел. Но как же мне теперь выпросить у этого мальчишки хоть маленький кусочек этой вкуснятины? Я чувствую, что она мне жизненно необходима. Я бегу за ним, виляя хвостом, – даю понять, что я настроен доброжелательно. Он сначала боится меня, отпугивает, машет своей тяжеленной, как моя тоска, сумкой, а потом, потом, зайдя за угол, – о боже! – открывает ее, да, открывает и достает что-то для меня. Да, для меня! Кладет под нос, я впиваюсь обонянием в этот кусок и понимаю, что это всего лишь корка хлеба, но корка, от которой так сильно пахнет и рыбой и ветчиной, что мне кажется, что я снова очутился в том времени, когда я единственный раз в жизни ел ветчину. Она снова плывет передо мной, ложится мне на язык и тает, тает, я не спешу проглатывать ее, я держу во рту это сокровище и знаю, что ничто не может нарушить мое счастье в эту минуту, нет, ничто не может. Воспоминания будоражат меня, как утренний дождь, и я беру в рот эту корку и бегу снова на свой теплый люк, проглатываю ее, потому что очень хочется есть. Корка, смешанная с такими воспоминаниями, оставляет очень приятное послевкусие, и, убедившись, что она в целости и сохранности попала в желудок, я задремал.
Через два часа моей сладкой дремоты на улице заиграло солнце, я проснулся, и в груди моей уже плескалась надежда на благополучное продолжение дня. Я бегу то к одному, то к другому, то к третьему, но безрезультатно, даже бабульки вымещают на мне свой накопившийся старческий гнев. Так до конца дня и пробегал, ничего интересного и вкусного со мной не случилось.
Бывали в моей жизни дни, когда весь день ходишь сытый, то тут, то там найдешь какую-нибудь кость или рыбью голову и греешься на люке не от горя, а от счастья. Это, конечно, другое дело, но такое, как правило, бывает только когда ты молод, потому что все знают, что новичкам везет, сначала жизнь гладит тебя по голове своей теплой мягкой ладонью, а потом ей же дает тебе горячую пощечину. Тут нужно не пропустить момент и приготовиться к ней. А после нее жизнь становится у всех одинаково пресная, жалкая и очень болезненная, настоящая собачья жизнь, с которой ты всегда играешь один на один, и, черт побери, у нее никто еще не выигрывал.
