— Нет, я не боюсь, — отвечал мергейт. — Потому что знаю об этом не только я и не я это открыл. И знаю, что шайтаны ведают о том же и в этом нет для них тайны, но если человек может понять, шайтан перед ним или нет, то шайтан никогда не поймет, что рядом с ним человек из будущего или прошлого. Не поймет потому, что, уснащенный знанием, такой человек никогда не выдаст себя. Иное дело, что шайтан может досаждать и вредить такому человеку из боязни перед его мудростью и завистью к его знаниям. А может даже погубить. Отличить же шайтана от человека с мечом еще проще, чем все то, о чем я вам рассказывал до сих пор. Как известно, меч не может принадлежать безродному человеку, и если уж у человека в руках меч, то у него есть и родовые знаки. Если же их нет, перед тобой шайтан. Иное дело, что шайтана могут принять в род, но тогда об этом роде идет молва, что он отмечен шайтаном. И точно, знак шайтана никогда не оставит такой род, пока не изведет его, потому что шайтан портит не только душу живущего сейчас, но и души его детей, покуда заключенные в нем. Сам шайтан давно исчезнет, а род будет нести его знак до конца.
Костер догорал, и час Быка сменялся часом Тигра. Спящие лошади начинали подниматься, чтобы бродить до рассвета и щипать росную траву. Собравшиеся у огня знали, что Шегуй закончил речь, ибо никогда не сидел он за беседой до утренней зари, а в начале часа Тигра выкуривал вторую трубку и шел отдыхать. Не знал только Некрас, но он слышал, как другие знают об этом, и все понял.
— Что ж, почтенный Шегуй, твои слова сказали мне, что я могу еще долго избегать шайтана, если буду осторожен, — повеселел Хайретдин. — Благодарю тебя за мудрое слово, и пусть эта ночь принесет тебе добрый отдых. Да пошлют вам боги добрые сновидения, почтенные!
Он встал, поклонился всем и удалился к своей палатке. Постепенно стали расходиться и другие. У потухающего костра остались только Шегуй, докуривавший трубку, Булан, тоже с трубкой, набитой таким же зельем, Мерван и Некрас.
Заклинатель звуков прислушался к тому, что происходит здесь, и услышал, что Шегуй и вправду спокоен и не боится ничего, точно владеет тем самым знанием, о котором говорил давеча, а вот Булан раздражен и не знает, на что ему решиться. Внимательно слушать Мервана Некрас не стал, ибо тот показался венну обычным охотником до золота, кои мало занимали венна и коим сам Некрас был непонятен.
— Скажи мне, Булан, — начал тогда Некрас непростой разговор, ибо понял, что только сейчас еще сможет взять тот подарок судьбы, мимо которого почти прошел. — Если ты и вправду шайтан — а ты шайтан и дал мне знать об этом, — почему не идешь ты с тем, в чьих видениях царит мрак, пришедший из нелюдского мира, а значит, должный быть приятным шайтану? Почему вместо этого, а ведь великие тысячи мог бы повести ты, ты охотишься за маленьким солнечным колесом? И зачем оно тебе, если ты и без того уже получил, как говоришь, розу, из которой оно сделано?
— Ты прав, называя меня шайтаном, — отозвался Булан, — хотя это лишь часть меня. И историю я рассказывал вовсе не для того, чтобы ты обо всем догадался. И не надо думать, что я могу только вредить и пакостить людям. Напротив, я никогда не сделаю вреда человеку одной со мной веры, а потому я хочу сойтись с ним, чтобы в действиях моих не было ошибки. Тот, кому принадлежит ныне золотой оберег, сделанный из волшебной розы, с его помощью входит в мои видения и через окно моей души смотрит на мир. Вот видишь, — заметил Булан Некрасу, — я говорю, что у меня есть душа и вера, и это так. Хотя бы поэтому я не только шайтан. И этот взгляд беспокоит меня, потому что за моим взглядом те, кому дано видеть, видят чужой взгляд, а в моей душе слышат присутствие незримого постояльца и потому не считают меня тем, кто я на самом деле есть. Вот и ты не думаешь верно, хотя и стараешься убедить себя в своей правоте.
