Сотник замер, ожидая нападения преследователей, но ничего не происходило. Конь подошел к кустам и ткнулся мордой в подставленные руки. Бильге слушались кони всех воинов его сотни и не дичились подходить к нему или подпускать к себе. Коню мешала тряпка, перевязывающая морду, ему было неудобно: затруднялось дыхание, а пить в такой маске было совсем невозможно. Бильге освободил животное от тряпки и погладил по морде, мокрой от ночной приречной влаги. Конь потянулся к нему, но сотнику нужно было узнать, что же случилось с Кюлюгом.
Кюлюг был жив и даже в сознании, но сознание это не было обычным. Мергейт был где-то далеко, в горячих и зыбких мирах. Только пальцы его держались в этом мире крепко, так сомкнувшись на конской сбруе, что Бильге не мог их разжать. Не разжались они и после того, как сотник уколол один из них острием ножа. Кюлюг не чувствовал боли. Он тихонько покачивался вперед-назад и что-то тихо бормотал про себя на каком-то непонятном языке. Он ничего не замечал вокруг себя, словно в него вселился дух. Бильге верил в духов, однако их не боялся. Он взял коня под уздцы и повел туда, где оставил лошадь. По-прежнему стояла тишь, ибо наступила самая глухая пора ночи — час Быка. Обычно по его истечении в степи спящие лошади начинают пробуждаться, и пастухам становится не так одиноко под огромным и далеким небом, на темной земле, полной призраков и зла. Лошадь Бильге, конечно, и не думала дремать и тихим ржанием приветствовала хозяина. Он успокоил кобылу и уже с двумя лошадьми и странным седоком на одной из них стал спускаться к долгожданной реке.
Пробираясь по лесу, он слушал бормотание так и не желавшего возвращаться в мир земли Кюлюга, зане чаща примолкла, дожидаясь предрассветных часов. Темп покачиваний Кюлюга и музыка его невнятных речей, пусть и бессмысленных для Бильге, были тем не менее знакомы. И тут Бильге осенило: это был один из тех мотивов, на какой слагали свои длинные песни погонщики верблюдов.
С некоторых пор — за три поколения до Бильге — в степи и песках, там, где были нужны проводники караванов, стали появляться люди, ловко сплетавшие слова в длинные истории о богах и героях, а также просто о людях. Порой это были выспренние славословия богам, порой повести о подвигах, а иной раз о любви, а иногда и похабные истории. И все они как один занимались словесным своим ремеслом помимо главного: все они были караванщиками. Лошадь идет восьмью разными аллюрами; верблюд — двадцатью семью. И ритм песен погонщиков был также разнообразен, и потому они могли легко рассказывать такие разные истории, развлекая и не давая скучать и забываться по пути себе и другим, подлаживаясь под тот ритм, которым идет караван.
Поскольку таких людей стало вдруг много, они, встречаясь иной раз или нарочно собираясь на каком-нибудь постоялом дворе или у родника, принимались состязаться друг с другом или же вместе придумывать новую песню, складывая ее из обрывков уже придуманных, будто из груды старых словесных черепков с помощью слюны и языка создавая совсем новый кувшин, несхожий с тем, что были сделаны из этих осколков допреж. Эти люди, погонщики, держась друг за друга, быстро взяли силу на караванных тропах гор, песков и степей, потеснив даже первых торговцев в сухопутном мире — халисунцев. И халисунские купцы повели с певцами на верблюдах настоящую войну. И наверное, выиграли бы ее, если б не Гурцат. Воины стали хозяевами степей, и о вражде караванщиков-певцов, не имевших ничего, кроме своего верблюда, шатра и братства по песне, и халисунцев, имевших все перечисленное, тугую мошну и к тому вообще все, опричь братства по песне, как-то позабыли.
Кюлюг, сколько знал Бильге, караваны верблюдов никогда не водил, да и теперь сидел на лошади, но кто-то поселил в его рот песню, а телу придал темп верблюжьей поступи, и Кюлюг, окаменев, лишившись зрения, слуха и осязания, пел на незнакомом языке. Впрочем, пел негромко, и Бильге не мог сказать, что это полупение-полубормотание возмущали его слух.
Вот местность пошла под уклон, трава стала выше и сочнее, и откуда-то из черной дали и снизу до Бильге донесся шепот струй, обвивавших камыш, рогоз, стрелолист и иную водяную зелень. Никто не собирался его преследовать, Кюлюг не тревожил его, и Бильге ощутил себя почти как в юности, в хвойных лесах у подножия великих гор, когда один перегонял овечьи стада по весне на горные луга и по осени обратно.
Он спустился к реке, когда час Быка был уже на исходе. Правый берег реки здесь не был шибко высок и крут, и Бильге легко сошел прямо к воде. Левого берега видно не было, и сотник имел о ширине представление столь же смутное, сколь густа была темнота над бегучей водой. Прошлепав по прибрежной грязи, шелестя тростником, не слишком заботясь уже о том, следят ли за ним — ясно было, что не следят, — Бильге почувствовал, как ногу обняла прохлада студеной воды, ощутимая даже сквозь сапог. Что ж, он привык к ледяной и стремительной воде безумных горных речек, и большая медленная река страны веннов была ему нипочем.
