Вот краткая история дневников. Многие страницы я еще не смог полностью расшифровать: прошло уже тридцать лет с тех пор, как они были написаны. Особенно трудно сейчас по инициалам и кличкам установить имена товарищей, знакомых, друзей, с которыми мне приходилось работать, встречаться в те годы. У меня у самого тогда было несколько кличек и псевдонимов. Только после воссоединения Белоруссии я узнал подлинные имена и фамилии таких руководящих работников компартии, как Павлик — Самуил Малько (в настоящее время генерал польской армии), Трофим — Буткевич, Рега — Л. Янковская, Герасим — Н. Дворников (бывший секретарь ЦК комсомола Западной Белоруссии, героически погиб в Испании в 1937 году), Кастусь — М. Криштофович (в годы Отечественной воины был одним из руководителей партизанского движения на Брестчине, потом заместителем председателя Брестского облисполкома, теперь пенсионер).
В дневнике часто упоминается Лю — моя жена Любовь Андреевна Скурко (девичья фамилия — Асаевич), с которой я познакомился еще в Виленской белорусской гимназии. В 1935-1937 годах она работала в Варшаве в ЦК КПЗБ машинисткой и переводчицей. В Вильно, в доме, где жили ее родители, всегда были подпольные явки, скрывались многие коммунисты. В 1934 году на их квартире было проведено совещание революционных писателей Западной Белоруссии. Одним из организаторов этого совещания был Валентин Тавлай.
По понятным причинам в своих дневниках я не мог записать всего, о чем тогда говорилось на подпольных встречах, какие принимались решения, какие читались и изучались партийные документы.
Наиболее тяжелыми для нас, коммунистов, были 1938-1939 годы, когда по ложному обвинению были распущены компартия Польши, КПЗУ и КПЗБ. Трудно представить себе весь трагизм тех лет и особенно трагедию товарищей, находившихся в подполье и в тюрьмах.
Мне было легче. Я был на легальном положении и от всех невзгод хоть на короткое время мог найти убежище в поэзии — стране, не подконтрольной полиции.
7 января
Листки моего календаря перевертывает и треплет грозовой ветер. Некоторые из них я сам вырываю и уничтожаю. Трудно по такому календарю жить, еще трудней будет когда-нибудь воскресить минувшее.
Мне и сегодняшний день следовало бы вырвать и уничтожить, хоть и жалко, потому что был он наполнен встречами, мыслями, мечтами. Но чтобы все это не послужило основанием для появления нового опуса пана прокурора Д. Петровского, я только запишу, что был у меня день седьмого января, когда в Закрете [2] шел мокрый снег, когда в моем кармане было только тридцать грошей на хлеб, а в голове — начало нового «бунтарского» стихотворения. И что ко всему этому я замерз как цуцик. Только на старой своей квартире (ул. Буковая, д. 14) немного отогрелся. Любина мама угостила меня драниками и кружкой горячего чая.
