Газету эту я хорошо помню, так как приходилось с Аниськевичем готовить для нее некоторые материалы. Печаталась «Борьба» на такой тонкой бумаге, что легко умещалась в обыкновенном конверте. Поэтому полиции долго не удавалось перехватить все каналы, по которым она распространялась,— для этого нужно было бы проверять почти всю корреспонденцию на почте.
Когда все ушли спать, я сел работать над сатирической сценкой «В монастыре»»
31 декабря
Вместе с отцом трелевали из леса наготовленный еще с осени в Красновке сухостой и бурелом — на дровяник. У сарая свалили еловые лапы: будет теперь на всю зиму занятие деду — рубить их на подстилку коровам.
Встречаю вечер новогодний
Под суматошный крик ворон.
Над полем сивер непогодный,
Бурана свист и перезвон.
С кем поделиться мне тревогой?
Никто — я знаю — из друзей
Не сможет к моему порогу
Свернуть с метельных тех путей.
Гори, моя лучина, в хате!
А вдруг заря, взойти спеша,
Твой свет, как искру, перехватит,
И отогреется душа…
Вспомнил, что у меня лежит еще не прочитанный номер журнала «Камена», где напечатаны стихи Аполлинера, Новомесского, Незвала, Бжестовской, Вайнтрауба…
Грех жаловаться: с хорошими друзьями сегодня буду встречать Новый год. В компанию можно было бы еше пригласить Карузо. Где-то среди старых грампластинок лежит его «Санта Лючия». Пусть бы спел под аккомпанемент наших снежных метелей, что шумят за окном.
Поздно. Около печи топчется мама. Принесла из кладовки дежу. Наверно, будет ставить хлеб. Потом, слышу, рассказывает отцу свой очередной сон. А сны у нее не простые — вещие.
— Ты не спишь, Янук?.. Так вот кружит, вижу, надо мной черный ворон, и никак я его не могу отогнать…
3 января
В поле дымит, метет, курит снегом. На гумне остановились две подводы нарочанскпх рыбаков. За пару лубков жита мы купили свежей селявы. Принесли в хату — и сразу запахло озером. На ужин будет добрая уха. Мы хоть и близко от Нарочн, но рыба — редкий гость на нашем столе. Другое дело — дичь, к ней у нас привыкли. А перед Новым годом на охоте удалось подстрелить двух зайцев. И сегодня отец подстрелил серого возле расставленных на выгоне снопов люпина. В Неверовском дед видел следы кабанов. Можно завтра попытать счастья, сходить на них. Только нужно перезарядить наши допотопные ружья, набить побольше пороху и подсыпать крупной дроби.
Хотели сегодня закончить молотьбу околота [35], но помешал ветер, и мы вышли с топорами в лес. Наверно, придется на этой неделе съездить с отцом на узлянскую или талуцкую мельницу смолоть жито и наготовить круп.
Вот и прошел еще один зимний день, отмеченный только новыми сугробами да более громким скрипом раскачиваемого ветром журавля; вместе с обледеневшим ведром он качается перед окном, как маятник гигантских часов.
5 января
Все больше и больше заносит снегом наши хуторские тропки. В Вильно, говорят, свирепствует грипп. Может, через наши сугробы и не доберется эта хвороба до моей Пильковщнны.
Газеты пишут, что голландское правительство передает в руки гестапо всех бежавших из фашистской Германии, что спичечный король Кругер умер загадочной смертью, и даже о том, что король Ягайло и сын его Казимир говорили по-белорусски.
В последние дни удалось набросать фрагмент поэмы. Нужно переписать и один экземпляр послать Лю.
…После дней, отшумевших бурливым потоком
Меж крутых берегов и шумливой листвы,
Стала шире земля. За оградой высокой
Догорала осенняя зелень Москвы.
И когда на дрова растащили ребята
Весь забор, полюбилось им пересыпать
Груды листьев кленовых, сгребать их лопатой
И в аллеях под яблонями играть
С детворою в войну, прячась в гуще акаций,
И с ветвей тополиных сгонять воронье,
Запускать с мальчуганами змея, смеяться
До вечерних огней — чем плохое житье?
Лягут ранние сумерки — мама покличет
В старый сад, где стоит в глубине особняк.
Ветер вымел в канаву последние листья,
Заколочены окна, высокий лозняк
Оттеняет крылечка литые колонны.
Знал Силаш — за границу хозяин сбежал,
Не любил он, должно быть, ребячьего звона,
Может, чуял, что осенью вскинется шквал,
Что растащат забор, из каморок нахлынут
Дети плотника Клима, солдаток, Силаш…
7 января
Неумолимо приближается трагическая развязка первого акта революции в Испании. Трудно предвидеть, когда наступит последний победный акт. Отец Казика Г. получил письмо от сына из французского лагеря Грю, там сидят интернированные бойцы международных бригад. Казик в последнее время был бойцом бригады Франка Шустера. Горюет старик. Собирает сыну посылку, хоть и у самого не густо. В письме Казик упоминает некоторых своих друзей, среди них — Григулевичуса, он с ним встречался в Мадриде. Нужно спросить Каросаса — неужели это тот Иозас, что весной 1932 года был арестован с группой литовских гимназистов? Мы вместе сидели в Лукишках. Он потом, кажется, уехал в Латинскую Америку.
С опозданием получили «Обращение к польскому народу бойцов бригады имени Домбровского», в которой из пяти тысяч человек более трех тысяч пало смертью героев.