При напряженной работе магия крымских ночей едва ли искупается галерной каторгой трудовых будней. И все же, кроме решения художественных задач и оттачивания мастерства, свои прелести были. Благодаря директору базы крымскому татарину со сложной фамилией. Он довольно быстро сообразил, что на постельном белье не заработаешь. И установил уникальный литровый эквивалент.
Теперь студенты по окончании практики открыто устраивают выставки-продажи своих работ. Тогда это было невозможно. Тогда за такую выставку пересажали бы всех без разбору, а картины бы конфисковали. И сейчас бы они догнивали где-нибудь на складе вещественных доказательств. Но желающих украсить дом качественной картинкой тогда было не меньше, чем сейчас. Этим людям и помогал крымский директор. Он, естественно, негласно скупал работы студентов по строгой таксе.
Техника значения не имела: карандаш, пастель, акварель, гуашь, сухая кисть ценились одинаково. Сюжет был не важен: пейзаж, натюрморт, портрет уравнивались. Значение имел только размер: лист А-4 стоил пол-литра вина, А-3 – литр, А-2 – полтора литра. А-1 никто не рисовал, вернее, формат требовал подрамника, а они шли от академии для отчетных работ по практике.
Домашнего вина у директора был избыток. Так что студенты, которые не боялись труда и кроме программных работ рисовали дополнительно, тянулись к кабинету директора, а тот заранее доставлял туда канистры с вином. На столе директора стояла красивая мерная тара: глиняная кружка с русалкой вместо ручки и виноградной гирляндой понизу.
Крымский директор был добрым щедрым человеком. Перед тем как отмерить гонорар, он предлагал посетителям попробовать вино. И давал наставления по поводу того, какой жанр сейчас особенно в ходу.
– Сейчас москвичей больше всего, – авторитетно заявлял он, – так что рисуй натюрморты. Не промахнешься. Москвич натюрморты больше всего любит. Только не в стиле, упаси Аллах, старых голландцев. Москвич любит на натюрморте то, что можно сразу скушать. Фруктов побольше и какую-нибудь баранку среди них. Так он связь с родиной чувствует. Типа, экзотика экзотикой, а без калача мы никуда. Да. Он нам силы дает.
– Сейчас Средняя полоса бал правит, – со знанием дела говорил он через пару недель, – так что рисуй пейзажи. Вмиг разлетятся. Только не левитановского покроя. Без тоски и уныния. Тоски и уныния у них в повседневной жизни хоть отбавляй. Они буйство красок и вакханалию природы предпочитают. Цвета ядовитые, растения южные, листики сочные. Ну и кусок моря хоть с краешку, а быть должен. Без этого никуда. Без моря житель Курска или Орла пейзаж на стену не повесит. Без моря для него и не пейзаж вовсе. А фотография бесцветная.
– Север деньгами сорить приехал, – с пониманием кивал он. – А это значит, из всех жанров важнейшим для нас является портрет. На севере народу мало. Так что лишнее лицо на стене – спасение от тоски и уныния. Повод поговорить и возможность увидеть ответный взгляд. Мужских лиц не рисуй. Только женские. Цыганок, молдаванок, украинок, татарок – чтоб национальность из глаз лезла. Возьмут. А если еще голые плечи намеком дашь, любимым художником станешь.
Сколько директор зарабатывал на их ученических листах, студенты не знали. Да их это и не интересовало. У них были свои расчеты. И в их тогдашней жизни, еще явно не обремененной законами известности, они были важнее.
– Я на три литра сегодня наработал, – с гордостью говорил будущий народный художник России. И сейчас эти три литра вспоминает с большей теплотой, чем нынешние миллионные гонорары. – Устроим ночью художественный совет.
В одно рыло на даче в Алупке не пили. Пространство было слишком мало. Оно же сближало станковистов, графиков, театралов и всех, у кого в программе был рисунок. Вино приближало и без того крупные крымские звезды, развязывало языки и раскрепощало руки. И шли споры о том, чей учитель лучше, кто как ставит линию. Обычно все заканчивалось главным академическим вопросом: правы ли передвижники. А если правы, то в чем именно.
– Живучесть этого вопроса – отражение царящей у нас в Репинке тотальной лжи, – горячился молодой станковист. – Никакого бунта не было. Революция в искусстве – всегда революция формы, интерпретации, способа изображения. Предмет тут ни при чем: художник с зари истории рисует лошадь, речку, яблочко, березку и себя. Просто больше нечего.
– Революция происходит тогда, когда яблочко начинают рисовать квадратным или с окошком на попке, – поддерживала его барышня с длинной челкой. – Передвижники же царящие в академии принципы изображения формы не просто оставили неизменными, а упрочили и превратили в незыблемый шаблон. Бунтарями они не были. Вернее, все их бунтарство – дешевая реклама. Борьба хорошего с лучшим. Россия богата такими бунтовщиками. Сейчас вон один из лжереволюционеров предлагает Ленина с денег убрать.
