Подойдя к окну, выходившему на Серебристую, Шелк снял с него тряпку для посуды и кухонное полотенце и тоже распахнул его настежь. Проем окна был забран решеткой – от воров, и Шелка вдруг осенило: да ведь он вот уже сколько времени в буквальном смысле этого слова сидит в заточении, за решеткой, здесь, в стенах старой четырехкомнатной обители авгура, которую привык считать домом!.. Нет, вздор, вздор. Выбросить из головы и забыть. Паланкина Журавля за окном, на Серебристой, нет: очевидно, майтера Мрамор, выполнив просьбу доктора, дожидается его на Солнечной.
– Ага, вот это сойдет, – пробормотал себе под нос Журавль, прилаживая к крылу птицы небольшую изогнутую полоску из какого-то твердого синего синтетического материала. – Ты будешь готов к моему возвращению?
Шелк кивнул, но затем провел ладонью по подбородку.
– Наверное, да. Вот только побреюсь и буду готов.
– Прекрасно. Я наверняка припозднюсь, а девицы начнут брюзжать, если не успеют сходить за покупками, – пояснил Журавль, притянув крохотный лубок к крылу птицы последней полоской прозрачной, почти невидимой липкой ленты. – Через два-три дня само отпадет, а когда отпадет, пусть летает, если захочет. Полагаю, он не глупее охотничьих соколов, а значит, сам замечательно разберется, что ему под силу, а что нет.
– Летать – нет, – объявила птица.
– Уж это точно. Я бы на твоем месте не пробовал и даже вот этим крылом сегодня постарался не шевелить.
Между тем мысли Шелка устремились к будущему.
– Что стряслось там, в желтом доме? Одержимость демоном?
Журавль повернулся к нему:
– Не знаю. Не знаю, но, что бы там ни случилось, надеюсь, тебе посчастливится больше, чем мне.
– Но все же что там происходит? Ночью мы с пилотом, отвозившим меня домой, проезжая мимо, слышали с улицы визг, но внутрь не пошли.
Коротышка лекарь задумчиво приложил палец к кончику носа:
– Вообще говоря, девица, а особенно одна из этих девиц, могла завизжать в силу тысячи самых разных причин. Каких угодно. Пятно на любимом платье, дурной сон, паук в углу спальни…
Сквозь оборону повязки проникла тоненькая игла боли. Отворив шкафчик, завершавший остроконечный северный угол кухни, Шелк извлек из него табурет, на котором сиживал за трапезой патера Щука.
– Навряд ли Крови требуется, чтоб я изгонял демонов из сновидений его девиц.
Журавль звучно захлопнул докторский саквояж.
– На самом деле, Шелк, сознанием девицы из тех, которых людям вроде тебя угодно называть «одержимыми», не владеет никто, кроме нее же самой. Мало этого, сознание само по себе есть всего лишь абстракция – общепринятая, устраивающая всех вокруг выдумка. Говоря «человек потерял сознание», я имею в виду только временную приостановку определенных психических процессов, не более. Говоря «человек пришел в сознание», я имею в виду только их возобновление. Абстракцией нельзя овладеть, будто завоеванным городом!
– Однако ты начал с того, что им владеет сама девица, его хозяйка, – заметил Шелк.
Журавль, осмотрев напоследок птицу с поврежденным крылом, поднялся на ноги.
– То есть в схолах вас действительно учат чему-то помимо всей этой белиберды?
– Да, – кивнул Шелк. – Так называемой логике.
– Уел! Твоя правда! – с улыбкой воскликнул Журавль, и Шелк неожиданно для себя самого проникся к нему искренней симпатией. – Ладно. Бежать пора, иначе к девчонке твоей заглянуть не поспею. Что с ней там? Жар?
– Мне ее кожа показалась скорее холодной… но ты смыслишь в хворях куда больше, чем я.
– Смею надеяться, – проворчал Журавль, подхватив саквояж. – Так-так, на Солнечную – это туда, через прихожую, верно? По пути к заведению Орхидеи еще успеем перекинуться парой слов.
– На затылок… на ее шею сзади внимание обрати, – напутствовал его Шелк.
Журавль, приостановившись у порога, метнул в его сторону вопросительный взгляд и поспешил наружу. Вполголоса бормоча молитву о здравии Ломелозии, Шелк вышел в селларию, затворил и запер дверь на Солнечную, оставленную Журавлем распахнутой настежь. Проходя мимо окна, он мельком увидел паланкин Журавля. Блестящее сталью лицо майтеры Мрамор, откинувшейся на спинку сиденья рядом с остробородым лекарем, окаменело, напряглось так, точно это она одна, единственно силою мысли, гонит паланкин к цели. В следующий же миг носильщики рысцой снялись с места, и паланкин скрылся из виду за краем оконного проема.
Интересно, нет ли в канонах правила, запрещающего сибиллам езду в паланкинах с мужчинами? Вполне вероятно, таковое имелось, однако конкретного запрета Шелк припомнить не смог, а с практической точки зрения не находил для него веских причин: отчего бы нет, если занавеси подняты?
