Больдюк утверждал, что он верит в ценность этих трудов для рациональной и, по сути дела, практически безошибочной литературной критики. Для вящей убедительности он ознакомил меня с текстом одного сообщения, сделанного профессором английского языка сэром Е. Р. Винсентом на VI конгрессе Международной федерации языка и современной литературы, собиравшемся раз в три года и проходившем в Оксфорде в 1954 году. Тема этого сообщения была многообещающей: " Mechanical aids for study of language and literary style" [Механические приспособления для изучения языка и литературного стиля (англ.)].
К сожалению, я не успел прочесть эту статью. В тот же вечер телеграмма известила меня о внезапной смерти господина Филиппо. Пришлось срочно выехать в Жиронду.
А уже через день мое положение резко ухудшилось. Практически оконченные опыты господина Филиппе были признаны контрольной комиссией гениальными, но несколько опережающими развитие современной науки. Бумаги спрятали в папку и к этому делу больше не возвращались. По предложению молодого Рикара, возглавлявшего проверочную комиссию, научно-исследовательской лаборатории присвоили имя Филиппе, Спустя три года участники движения Сопротивления установили на ней мемориальную доску. Что же касается меня, то я получил в наследство дом, окружённый соснами, странного вида аппарат, потребовавший годы кропотливого труда, и несколько ящиков с записями и документами.
И ни гроша денег. Господин Филиппе жил и предоставлял мне возможность существовать на свое жалованье и пенсию бывшего узника фашистских лагерей. Мне никогда и в голову не приходило, что в один прекрасный день мне придется перейти на собственное содержание. В Лозанну я отправился заработать себе на карманные расходы. Таким образом, я очутился без средств. Дед и бабка давно отправились на тот свет, и мать моя затребовала из Алжира все их жалкое наследство.
Сразу. после похорон я вернулся в Лозанну. Должность переводчика была единственным ресурсом, дававшим мне возможность заработать и продержаться до той минуты, когда я найду себе постоянную работу. Без особых сожалений я решил на время прервать занятия. Но как жить по возвращении домой?
Из затруднения меня вывел Больдюк.
- У вас есть связи в Париже?-ворчливо спросил он, когда мы заканчивали переводить его завтрашнее выступление.
- Кое-какие, - ответил я, подумав о Бреале.
- В таком случае, немедленно напишите в Главную дирекцию по делам культуры и техники министерства иностранных дел и нажмите на своих друзей. Я просил французское правительство предоставить в мое распоряжение технического сотрудника на год сроком, начиная с октября месяца. Мне безразлично, будете это вы или кто другой. Вы хоть и невежда, но зато ловкач. А это самое существенное.
В тот же вечер я позвонил Бреалю. Судьба мне улыбнулась. Из-за отсутствия другой кандидатуры эту должность пообещали одному кандидату физических наук, бывшему студенту Высшего педагогического института, который имел два существенных недостатка:
во-nepвыx, был ставленником заклятого врага Рателя, а во-вторых, числился одним из руководителей Научно-исследовательского государственного синдиката в те времена, когда правительство косо смотрело на эту организацию. Таким образом, моя кандидатура была встречена чуть ли не радостно.
Не далее чем через месяц после окончания конгресса в Лозанне я, снабженный всеми необходимыми документами и служебным паспортом, сел в самолет, летевший в Польдавию.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
в которой литератрон рождается в Польдавии
Я не берусь объяснить, где находится Польдавия. Сама мысль о том, что какое-нибудь государство может находиться там-то или там-то, кажется мне в наши дни безнадежно устаревшей. Географическое положение города или страны имело еще какой-то смысл в те времена, когда поездка туда была сопряжена с более или менее длительным и сложным путешествием. Реактивный самолет все это изменил. Для меня Польдавия находится на расстоянии трех стаканов фруктового сока, одной улыбки стюардессы и двух французских журналов, прочитанных в пути. Самое сложное - это добраться до Орли. Очутившись в аэропорту, можешь считать, что практически уже прибыл к месту назначения.
Мне будет нелегко описать также и самоё Польдавию. Я давно привык считать улицы и
дороги связующим звеном между двумя пунктами и поэтому обычно не мешкаю на них. Что же касается домoв, которые я видел по пути от моего отеля до посольства или университета, и пейзажа, окружавшего меня на морском курорте, куда каждый уикэнд съезжались все члены посольства, то вся эта польдавская декорация показалась мне весьма похожей на те фотографии, что печатают на страницах рекламных проспектов, которые валяются на столах в любом туристском агентстве. Поэтому отсылаю к ним любителей живописных достопримечательностей.
Для общения с жителями Польдавии мне не хватало знания языка. Польдавский язык очень труден, и его грамматические особенности быстро охладили мой первый добрый порыв, что и ограничило круг моих собеседников несколькими университетскими полиглотами и западными дипломатами.