Борменталь, вытянувшись на цыпочках, стоял в глубокой луже на паркете передней, и вёл переговоры через чуть приоткрытую дверь на цепочке.
– Не будет сегодня приёма, профессор нездоров. Будьте добры, отойдите от двери, у нас труба лопнула.
– А когда же приём? – добивался голос за дверью. – Мне бы только на минуту…
– Не могу, – Борменталь переступал с носков на каблуки, – профессор лежит, и труба лопнула. Завтра прошу. Зина! Милая! Отсюда вытирайте, а то она на парадную лестницу выльется.
– Тряпки не берут!
– Сейчас кружками вычерпаем! – отзывался Фёдор, – сейчас!
Звонки следовали один за другим, и Борменталь уже всей подошвой стоял в воде.
– Когда же операция? – приставал голос и пытался просунуться в щель.
– Труба лопнула…
– Я бы в калошах прошёл…
Синеватые силуэты появились за дверью.
– Нельзя, прошу завтра.
– А я записан.
– Завтра. Катастрофа с водопроводом.
Фёдор у ног доктора ёрзал в озере, скрёб кружкой, а исцарапанный Шариков придумал новый способ. Он скатал громадную тряпку в трубку, лёг животом в воду и погнал её из передней обратно к уборной.
– Что ты, леший, по всей квартире гоняешь? – сердилась Дарья Петровна, – выливай в раковину!
– Да что в раковину! – ловя руками мутную воду, отвечал Шариков, – она на парадное вылезет.
Из коридора со скрежетом выехала скамеечка и на ней вытянулся, балансируя, Филипп Филиппович в синих с полосками носках.
– Иван Арнольдович, бросьте вы отвечать. Идите в спальню, я вам туфли дам.
– Ничего, Филипп Филиппович, какие пустяки!
– В калоши станьте!
– Да ничего. Всё равно уж ноги мокрые…
– Ах, Боже мой! – расстраивался Филипп Филиппович.
– До чего вредное животное, – отозвался вдруг Шариков и выехал на корточках с суповой миской в руке.
Борменталь захлопнул дверь, не выдержал и засмеялся. Ноздри Филиппа Филипповича раздулись, и очки вспыхнули.
– Вы про кого говорите? – спросил он у Шарикова с высоты, – позвольте узнать.
– Про кота я говорю. Такая сволочь! – ответил Шариков, бегая глазами.
– Знаете, Шариков, – переведя дух, отозвался Филипп Филиппович, – я положительно не видал более наглого существа, чем вы.
Борменталь хихикнул.
– Вы, – продолжал Филипп Филиппович, – просто нахал! Как вы смеете это говорить! Вы всё это учинили и ещё позволяете… Да нет! Это чёрт знает что такое!
– Шариков, скажите мне, пожалуйста, – заговорил Борменталь, – сколько времени вы ещё будете гоняться за котами? Стыдитесь! Ведь это же безобразие!
– Дикарь!
– Какой я дикарь? – хмуро отозвался Шариков, – ничего я не дикарь. Его терпеть в квартире невозможно. Только и ищет, как бы что своровать. Фарш слопал у Дарьи. Я его поучить хотел.
– Вас бы самого поучить! – ответил Филипп Филиппович. – Вы поглядите на свою физиономию в зеркале.
– Чуть глаза не лишил, – мрачно отозвался Шариков, трогая глаз чёрной мокрой рукой.
Когда чёрный от влаги паркет несколько подсох и все зеркала покрылись банным налётом и звонки прекратились, Филипп Филиппович в сафьяновых красных туфлях стоял в передней.
– Вот вам, Фёдор…
– Покорнейше благодарим!
– Переоденьтесь сейчас же. Да вот что: выпейте у Дарьи Петровны водки.
– Покорнейше благодарю, – Фёдор помялся, потом сказал: – Тут ещё, Филипп Филиппович… Я извиняюсь, уж прямо и совестно. Только за стекло в седьмой квартире… Гражданин Шариков камнями швырял…
– В кота? – спросил Филипп Филиппович, хмурясь, как облако.
– То-то, что в хозяина квартиры. Он уж в суд грозился подавать.
– Чёрт!..
– Кухарку Шариков ихнюю обнял, а тот его гнать стал… Ну, повздорили…
– Ради Бога, вы мне всегда сообщайте сразу о таких вещах. Сколько нужно?
– Полтора.
Филипп Филиппович извлёк три блестящих полтинника и вручил Фёдору.
– Ещё за такого мерзавца полтора целковых платить, – послышался в дверях глухой голос, – да он сам…
Филипп Филиппович обернулся, закусил губу и молча нажал на Шарикова, вытеснил его в приёмную и запер его на ключ. Шариков изнутри тотчас загрохотал кулаками в дверь.
– Не сметь! – явно больным голосом воскликнул Филипп Филиппович.
– Ну, уж это действительно! – многозначительно заметил Фёдор, – такого наглого я в жизнь свою не видел!
Борменталь как из-под земли вырос.
– Филипп Филиппович, прошу вас, не волнуйтесь!
Энергичный эскулап отпер дверь в приёмную и оттуда донёсся его голос:
– Вы что? В кабаке, что ли?
– Это так! – добавил решительно Фёдор, – вот это так! Да по уху бы ещё!..
– Ну что вы, Фёдор, – печально буркнул Филипп Филиппович.
– Помилуйте, вас жалко, Филипп Филиппович!
2. Когда и почему так детально изображён процесс присвоения имени и фамилии бродячему псу?
3. Какую роль в главе VI играет обсуждение вопроса о документах для героя?
4. Почему даже бытовые записки, которые появляются в квартире Преображенского, можно оценить как «документы» эпохи?
2. Было ли описание эксперимента важно для повести как научная гипотеза или это всего лишь сатирический приём изображения действительности?
