...Что там был за вопрос? Ах, да: какая книга произвела на меня наибольшее впечатление, более всего повлияла на мое развитие, отложила на меня свой отпечаток, потрясла меня, вообще «наставила меня на путь истинный» или же выбила меня «из колеи».
Однако, право же, все это отдает каким-то печально-травматическим опытом или шоковыми переживаниями, а их пострадавший обычно вызывает разве что в картинах своих кошмарных снов, но не в состоянии здорового бодрствования и уж никак не излагает их письменно или не заявляет о них во всеуслышание, на что, если я не ошибаюсь, уже по праву указал один австрийский психолог, чье имя мне в данный момент не приходит на ум, в одной весьма рекомендуемой для прочтения статье, названия которой я не могу больше вспомнить с точностью, но которая вышла в сборнике под общим названием «Я и ты» или «Оно и мы» или «Сам я» или что-то в этом роде (был ли он за последнее время переиздан в таких издательствах, как «Ровольт», «Фишер», «Дэтэфау» или «Зуркамп», я точно не знаю, но могу сказать, что обложка там была бело-зеленая, или желтовато-голубая, а скорее даже серо-сине-зеленоватая).
Хотя, быть может, вопрос ставит своей целью вовсе не изучение моего невротравматического читательского опыта, а скорее имеет в виду то потрясающее событие из творческой жизни, которое отражено, например, в известном стихотворении «Красавец Аполлон»... впрочем, нет, оно называлось, кажется, не «Красавец Аполлон», а как-то по-другому, в названии было что-то архаичное, «Юный торс» или «Древний прекрасный Аполлон», или что-то похожее на это, однако мы уклоняемся от темы... – которое запечатлено в этом известном стихотворении, написанном, написанном... хм... – не могу сейчас вспомнить имени автора, но это был действительно очень знаменитый поэт с коровьим взглядом и густыми усами, он еще помог с квартирой на Рю-де-Варенн этому толстому французскому скульптору (как бишь его звали?) – квартира это еще слабо сказано, это был настоящий дворец, с парком, который и за десять минут было не обойти! (тут, между прочим, задаешься вопросом, чем люди в то время все это оплачивали?), ну, как бы там ни было... – которое, значит, находит свое отражение в этом замечательном стихотворении, которое я больше не могу процитировать целиком, последняя строка которого, однако, неизгладимо запечатлелась в моей памяти вечным моральным императивом, а конкретно: «И жизнь свою ты должен изменить!».
Итак, как же обстоит дело с теми книгами, о которых я мог бы сказать, что их чтение изменило мою жизнь? Для того, чтобы осветить эту проблему, я подхожу (с этого момента прошло всего лишь несколько дней) к моей книжной полке и провожу взглядом по корешкам книг. Как всегда в таких случаях – а именно, когда в одном месте собрано слишком много представителей одного рода и глаз теряется в общей массе – у меня поначалу начинает кружиться голова, и чтобы приостановить головокружение, я наугад тычу рукой в массу, вытягиваю одну отдельную книгу, отворачиваюсь с ней, словно с добычей, открываю ее, листаю в ней и погружаюсь в чтение.
Скоро я замечаю, что ткнул удачно, даже очень. Передо мной текст отточенной прозы и наиотчетливейшего изложения мысли, нашпигованный интереснейшей, неведомой мне доселе информацией и полный самых восхитительных неожиданностей – к сожалению, в тот момент, когда я пишу эти строки, название книги больше не приходит мне на ум, в равной степени как и фамилия автора или само содержание, но это, как мы сейчас увидим, ничуть не меняет дела, или даже более того: только способствует его прояснению. Итак, я держу в руках превосходную книгу, каждое предложение в ней – это достояние, и, читая, я с трудом добираюсь до своего стула, читая, опускаюсь на него, читая, забываю, зачем я вообще читаю, являю собой одно лишь средоточие жадной страсти по той изысканной и совершенно новой пище, которую нахожу здесь для себя страница за страницей. Подчеркнутые кое-где в тексте места или проставленные карандашом по краям страниц восклицательные знаки – следы читавшего до меня предшественника, что я в книгах, честно говоря, не очень-то люблю – в данном случае мне не мешают, ибо повествование развивается так увлекательно, так живо искрится проза, что я больше вовсе не воспринимаю карандашные пометки, а если все же и воспринимаю, то только в одобрительном смысле, поскольку выясняется, что мой читающий предшественник – я совершенно без понятия, кто бы это мог быть – провел свои линии и запечатлел свои возгласы как раз в тех местах, которые и меня восторгают более всего. И так я читаю дальше, вдвойне окрыленный поразительным качеством текста и духовным сообществом с моим незнакомым предшественником, окунаюсь все глубже в сказочный мир, со все большим удивлением следую за автором по дивным тропам...
