Сборник включает семнадцать стихотворных произведений Ф. Чудакова. Почти все они сатирические. На это указывает и псевдоним, под которым выпущена книга, – Язва. Судя по текстам, его автора можно с полным основанием назвать амурским Сашей Чёрным.
28 февраля (по старому стилю) 1918 года поэт и его жена решили покончить жизнь самоубийством, причём насильственно оборвав и жизнь малолетней дочери. Но от угарного газа они не умерли, и тогда Чудаков из охотничьего ружья застрелил жену, дочь, любимую собачку, а потом выстрелил в себя. О причинах этой трагедии ныне можно только догадываться, ибо в предсмертной записке были лишь такие слова: «Ко всем. Прощайте! Уходим от вас честными и чистыми: на наших руках нет крови. Будьте счастливы! Да здравствует разум! Фёдор Чудаков. В.И. Чудакова»
Так что, возможно, исследователей творчества амурского Саши Чёрного впереди ждут новые открытия.
Валерий ЧЕРКЕСОВ
Литература
Золото Рейна
ЗОЛОТО РЕЙНА
Евгений РЕЙН
От звонка до звонка
Своего любимого поэта Николая Алексеевича Заболоцкого я видел только один раз в жизни. Случилось это в Москве во второй половине пятидесятых годов в Центральном Доме литераторов. Я тогда начинал переводить стихи, и работу эту мне давал Давид Самойлов. И вот как раз я получил от него пятьсот строк венгерского поэта Аттилы Йожефа и приехал из Ленинграда показать ему, что у меня получилось. Самойлов назначил мне свидание в ресторане ЦДЛ.
Я подошёл к столику Самойлова, и оказалось, что мэтр сидел не один, а был окружён литературной братией. Самойлов меня усадил, и я оказался рядом с человеком, совсем не похожим на литератора (это по тогдашним моим представлениям). Это был довольно пожилой с виду мужчина, аккуратно и коротко подстриженный, в круглых очках, в недорогом отглаженном костюме, к ножке его стула был прислонён толстый потёртый портфель. На столе перед ним стояла полная рюмка водки, но он к ней не притрагивался.
За столом много шутили, смеялись, цитировали какие-то злободневные эпиграммы. Но мой сосед в этом веселье участия почти не принимал. Я наклонился к нему и негромко представился.
– Заболоцкий, – коротко ответил он.
Я обомлел. Передо мной сидел автор «Столбцов», «Торжества земледелия», «Где-то в поле, возле Магадана». Иными словами бок о бок со мной находился один из лучших поэтов России, отсидевший немалый срок, и вот, по всей видимости, не от хорошей жизни тоже возделывающий переводную ниву.
Я что-то хотел ему сказать, но вдруг понял, что сейчас, здесь, среди шумного застолья, это неуместно. И я просто поклонился ему и приложил ладонь к груди.
Он посмотрел на меня внимательно через очки, и я сообразил, что он понял меня. Однако сидеть молча на одной стороне стола было всё-таки неловко, и Заболоцкий меня спросил:
– Вы что же, переводите стихи?
Я ответил, что только начинаю, а вообще по профессии я – инженер-механик, пишу стихи, сейчас уволился с завода и вот пробую зарабатывать переводами.
– Тогда я дам вам один совет, – произнёс Заболоцкий.
И я приготовился услышать что-нибудь очень важное из теории и практики перевода, ведь я знал, что Заболоцкий начал переводить ещё в тридцатые годы и перевёл уже многие тысячи строк, и даже «Слово о полку Игореве» и «Витязя в тигровой шкуре».
Но услышал я от Заболоцкого нечто неожиданное и удивительное.
– Будьте точным человеком, – сказал он мне, – например, вам сообщили, что переводная работа должна быть сдана в издательство во вторник в три часа дня. Так вот, вы сдавайте её за два часа до назначенного срока, ну в крайнем случае за час и никогда не опаздывайте. Будьте точны, – повторил Заболоцкий.
Я ожидал, что он добавит ещё что-нибудь по сути, о самой поэтике перевода, но он ничего не прибавил. И вообще я понял по его взгляду, что он устал, не сегодня, а вообще и ему очень хочется уйти из этой суеты, от шуток, острот, эпиграмм и остаться одному вне стен этого шумного ресторана ЦДЛ. Но он не поднимался со стула, только опрокинул свою рюмку с водкой и затем налил себе бокал красного вина.
Много лет спустя я рассказал об этом эпизоде Иосифу Бродскому. Иосиф, который тоже очень ценил поэзию Заболоцкого, вдруг довольно жёстко пошутил: «Ну да, – сказал он, – Заболоцкий был очень точный человек, в том смысле, что отсидел в лагере от звонка до звонка!»
Я подумал, что это неплохая шутка, но смеяться мне почему-то не хотелось, я просто вспомнил пожилого немногословного человека, похожего на средней руки бухгалтера и его усталый взгляд через круглые очки.
Сила, наблюдательность и музыкальное оформление
Весной 1959 года я оканчивал Ленинградский государственный технологический институт холодильной промышленности. И меня отправили на преддипломную практику в Москву. В это же время в Москве оказался мой приятель, поэт Дмитрий Бобышев, ныне проживающий в США.
Мы с ним посещали разные московские поэтические компании, и до нас дошёл слух, что в Москве проживает выдающийся поэт Николай Глазков. Дошли до нас и некоторые отрывки его творчества.
Я на мир взираю из-под столика,
Век двадцатый – век необычайный,
