Снова здравствуй, мой тибетский собеседник.
Я огорчён твоим последним письмом. В какое положение ты ставишь меня? Опять я вынужден оправдываться…
Тебе не угодить. В прошлый раз тебя не устроило моё недостаточное внимание к слабому полу, к дамам-поэтессам. Сейчас ты недоволен тем, что я почти не упоминаю поэтов из Питера.
Что сказать тебе? В Питере (aka Петербурге, aka Ленинграде) я ни разу не бывал, а поэтов-питерцев слегка побаиваюсь.
Пять-шесть лет назад я открыл странную закономерность. Если в поэтическом цеху вдруг происходит скандалище, выплёскивающееся на страницы литизданий, если стихотворцы лезут стенка на стенку – в 90% это бузят питерцы (либо экс-питерцы, перебравшиеся в Москву, в США или ещё куда). Удивительное дело: вот московские поэты – прожжённые, прокуренные и проспиртованные ребята – ладят друг с другом и со всеми, зато бледные тонкоперстые наследники Иннокентия Анненского и Вагинова перегрызлись меж собою, что твои бобики.
Полагаю, дело вот в чём. Как известно, Петербург – самый умышленный город мира. Он не рос и расширялся сам собой – веками и тысячелетиями; он внезапно явился волей Петра Первого – и враз оказался насыщен всей европейской культурой. Такое не может пройти бесследно.
Судьба питерца – вечно искать пропорцию в соотношении «естественных начал» и «искусственных норм», должную золотую меру «культуры» и «натуры». Что порождает знаковый, типичный, сугубо петербургский «культ изящных искусств», с одной стороны. И столь же знаковую «беспощадную невскую откровенность» с другой.
А с третьей стороны, сей больной вопрос вызвал раскол в стане нынешних питерских поэтов – на ампирно-сосновых «старопитерцев» и барочно-еловых «младопитерцев».
«Старопитерцы» сплотились вокруг Александра Кушнера.
Кушнер – вопреки своему декларативному консерватизму-традиционализму – автор уникальный в своём роде; он (единственный из современных поэтов) наследует русскому постклассицизму девятнадцатого века – дружно осмеянному и незаслуженно забытому. Кушнер – оптимист, аполлонист, горацианец, обожатель Античности и Средиземноморья, литературный потомок не столько Батюшкова и Баратынского, сколько Степана Шевырёва и Николая Щербины – записных римо- и афиноманов. Идеал Кушнера – «древний пластический грек», степенно шествующий мимо Парфенона со свитком стихов Анакреона и оставляющий достопамятные пометы на полях элегий.
Сказать, что это нетипично для российской поэзии – не сказать ничего. Время от времени кушнеровский просветлённый неоклассицизм входит в противофазу по отношению к духу российской поэзии – и тогда из-под пера Кушнера выходят поразительные (в своём роде) строки:
(Знамя, 2008, № 7)
Друг мой, не показалось ли тебе, что имена Блока и Мандельштама выглядят в данном контексте крайне неуместно? Положим, самого Кушнера нынешняя «вегетарианская, викторианская тишь» умиляет (хотя зверств и беззаконий в ней предостаточно; имеющий глаза да увидит). Но для чего приписывать свои личные настроения другим людям? И кому! Блоку с Мандельштамом! Ведь это отзывается глянцевым туристическим постером и ресторанным меню. («Омар Хайям писал: «Бутылка красного вина, сборник стихов и ломтик хлеба – ничего большего я не желаю». Но нам думается, что он не отказался бы от бараньих котлет нашего гостеприимного заведения…», – это я прочитал в меню одного из литературных кафе.) И надо ли после лукаво сокрушаться, что «вот только стихи почему-то всё реже нужны»?
