«Верно пишет, – сказал я, – маркиз де Кюстин:
Всякий, близко знакомый с Россией,
Жить согласен в любой, но не в этой стране...»
А потом шли вдоль поля пешком – и:
«Мы, конечно, устали, – сказала ты мне, –
Кочевать по друзьям и знакомым.
Больше года!.. Но было ли, вспомни, хоть раз,
Чтоб остались мы на ночь без крова?
Или спать уложили голодными нас?
Или грубое молвили слово?..»
И меня тихим ветром овеяло вдруг,
Шелестящий в нём был, утешительный звук...
«Кстати, вспомнить тебе не мешает,
Что ещё, – улыбнулась ты, – пишет Кюстин:
Голос Божий слышней средь российских равнин,
Здесь ничто его не заглушает...»
* * *
«Езда за культурой сегодня реликт, –
Как правильно папа сказал Бенедикт
(Шестнадцатый вроде по счёту). –
Туристам развлечься охота».
Особенно нашим. Всё кажется нам,
Что мы, как в тюрьме отсидели.
Кто травки махнёт покурить в Амстердам,
Кто в Гамбург – облазить бордели.
Привет, гедонист наш с тугим кошельком!
Прощай, коммунист с автоматом!
Прекрасно, что в двадцать мы первом живём
Столетии, а не в двадцатом,
И в центре Парижа студентке простой,
Узнав, что она из России,
Клошары кричат: «Достоевский! Толстой!»
Интеллектуалы какие!
* * *
И я так жил, и, думаю, любой,
Кто рос в панельной типовой хрущёвке.
На улице мальчишеский разбой
Чинили Кольки разные да Вовки.
Идёшь за хлебом – тут они как тут.
«Эй, отстегни, пацан, копеек двадцать!»
И отстегнёшь, не то очки побьют,
И мама будет, как всегда, ругаться.
Отцы стучали вечно в домино
И под столом бутылку разливали,
А сдачу нам давали: на кино.
А матери, не помню, чтоб давали.
До нас ли им? То швабра, то плита.
«Ты что в меня вцепился, как калека?
Ступай во двор! И мяч там, и лапта!..»
Нет, у меня была библиотека.
В соседнем доме. Скромный филиал.
Там на руки одних Барто давали
Да Михалковых. Но читальный зал!
И Милн, и Киплинг были в этом зале.
Со стеллажа я стаскивал тайком
Боккаччо, а потом и Мопассана.
Библиотекарша мне строгим голоском:
«Вон то тебе читать, – сказала, – рано», –
Чем только любопытство разожгла...
Я сверстникам, любителям футбола,
Про взрослые секретные дела
Рассказывал часами после школы.
Им «тискал», точно в лагере, «роман».
Подчалил как-то Вовка (или Колька),
Послушал и: «Дай пять, – сказал, – пацан!
Обидит если кто, скажи мне только...»
С тех пор меня не трогала шпана.
Да, классики, по-видимому, правы:
Литература всё-таки должна
По мере сил смягчать людские нравы.
* * *
Пред тем как удалить их безвозвратно,
Перечитать решил я эсэмэс.
Во многих ничего мне непонятно.
И года не прошло, а смысл исчез.
«У БРИТОВА СЕГОДНЯ». Что за Бритый?
«И ЭТИХ ТОЖЕ». Что за ерунда?
Вдруг – старый номер твой, полузабытый,
И текст: «Я СПАТЬ ЛОЖУСЬ.
ДО ЗАВТРА, ДА?»
И вспомню: это мы с тобою жили
Ещё не вместе. Чтоб звонок ночной
Не разбудил родных, мы не звонили –
Писали... Год уже, как ты со мной,
И свой мобильник на подушку с краю
Я больше не кладу, не жду во сне:
Вдруг ночью что-нибудь напишешь мне...
Счастливым, мёртвым сном я засыпаю.
* * *
Осень. Как в тазике, в луже
Киснет листва у неё...
Словно постылому мужу
Женщина мыла бельё,
А у самой уж пожитки
Спрятаны тут же, в саду.
Свистнули из-за калитки.
«Милый мой, ты?..» На ходу,
Точно цепочки, стрясая
Капли холодные с рук,
Скрылась... И вот, закисая,
Ржавеет пестрядь. И звук –
Тонкий, дрожащий... Неясно:
Ветер ли это – стеклом,
Или стаканом – несчастный
Брошенный муж за столом.
Красная жизнь, золотая
Кончена с нынешних пор.
Белая брезжит, простая.
Крохотных ангелов стая
С неба несётся во двор.
* * *
Богородицы образ из храма
На прихрамовый вынесли двор,
На газончик поставили прямо
И запели (старушки, не хор):
«О Царица моя преблагая!
Мне одно упование – Ты.
Помощь слабому есть ли другая
И заступница у сироты?
Ты же видишь, в каком я лишенье!
Ты же видишь, в какой я беде!
Где скорбящим искать утешенья
И защиты обиженным, где?
У Тебя лишь одной, Пресвятая,
Лишь под Твой прибегаю покров...»
Так хотелось подпеть, но тогда я,
К сожаленью, не знал ещё слов.
БЕНЕДИКТОВ
А. Фет. «Ранние годы моей жизни»
Он размышлял: «Питает птиц Всевышний...
Вот воробей – сидит в чужом саду
И кормится, подлец, чужою вишней.
Я поступи так – скажут, что краду!» –
Поэт, чьим первым сборником когда-то
Фет восхищался и Тургенев с ним.
Потом признали оба виновато,
Что пошлым увлекались и пустым.
Но мне милей их ранняя пристрастность,
Чем поздний ум.
Позволь, читатель, ясность
Цитатою внести ещё одной:
«Но вот – конец! Спокоен стал больной.
Спокоен врач. Сама прошла опасность –
Опасность жить». Ведь правда ж, хороша?
А дальше – речь о том, как отлетела
И вниз освобождённая душа
Глядит на ею брошенное тело.
«Она земным стихиям говорит:
«Голодные! Возьмите: это ваше!»
Поэт?.. А только тем и знаменит,
Что небо с опрокинутою чашей
Сравнил, что Пушкин сухо похвалил –
Банальное теперь – сравненье это,
Что пищей он для пародистов был...
Для тех же, что высмеивали Фета.
* * *
Утро. Зимнего солнца лучи
Бьют в глаза мне, и я просыпаюсь.
Вижу: бабушка возле печи
