- Подзаголовок вашей пьесы – «недокументальная история любви и смерти». Получается, в ней была доля художественной условности, даже несмотря на то, что вы работали в архивах?
- Безусловно, не могла не быть. Например, мы знаем, что чувство этих людей возникло сразу, с первой секунды их встречи – вот они друг на друга посмотрели, любовь вспыхнула. Но что в это время будет смотреть зритель? Уставились друг на друга актеры и все? Я знала только, что они встретились на вечеринке у художника Якулова, с которым Есенин очень дружил, и что Айседора была признанным мастером танго. И я написала развернутую ремарку, где Айседора учит Есенина танго. Он неловок, смущается, но наступает момент, где он уверенно начинает вести в танце и побеждает. В этих отношениях, этой любви и этой страсти. И без некоторого вымысла, в минимальных дозах, в историко-биографическом художественном произведении не обойтись, хотя, безусловно, прежде всего, необходимо следовать документу. Я и ещё одну вольность допустила – иногда стихи в моей пьесе возникают не в той хронологии, в какой они были созданы поэтом. Я позволила это потому, что, как мне кажется, любой творец рождается уже со всеми произведениями, которые потом создаст. Это не имеет значения, если он на сцене в свои 20 лет читает стихотворение, которое написано в 30 – он все равно его бы создал, он для того и родился на свет.
- Чем можно объяснить то, что при всех различиях менталитета, всевозможных препятствиях, разнице в возрасте, разных языках, они все равно были вместе?
- Тут одно объяснение – любовь. И подозревать какие-то расчеты… Есенин уже был знаменит, когда они познакомились! Кстати, именно эта женщина, которая не знала русского языка, впервые сказала, что он гений. Что она танцевала? Это же было особое явление в танце, особый стиль. Дункан танцевала не просто музыку, она танцевала сюжеты выдающихся живописцев, она танцевала стихи, она ощущала красоту всей пластикой своего тела… И когда она услышала на незнакомом языке, как Есенин читает стихи, то сказала: «Это гений!». И это после нее стали говорить в России, что Есенин гений.
- А какую функцию в пьесе выполняли стихи поэта?
- Для меня они были репликой, которая возникала исходя из логики драматического действия, вместо реплики в прозе была реплика в стихах. Поэтому актеру было легче читать, эмоционально он был уже подготовлен к осуществлению именно этого стихотворного действия. Логика развития действия, логика поступка, логика чувства персонажа. Какие стихи нужны были по смыслу, те и возникали.
- А первая постановка на сцене…
- Первая постановка на сцене состоялась в Калужском музыкальном театре, режиссер Николай Троицкий, а Есенина играл Сережа Гирин, который теперь артист театра «Современник». Успех был так огромен, что спектаклем заинтересовалась даже московская пресса! Тогда была многостраничная газета «Век», очень популярная, – вот они первые написали о моей пьесе в Калуге. Потом они же написали о премьере по моей пьесе в постановке Фаины Веригиной в Московском театре им. Ермоловой. И затем газета «Век» и Театральный музей им. Бахрушина выдвинули нас на соискание Госпремии России. Видимо, вовремя сказанное слово имеет огромное значение. Зрительская реакция была феноменальной, после трехчасового спектакля держали на овациях актеров по 30-40 минут. Я помню, как однажды зрители после спектакля вместо «Браво!» закричали «Ура!» и бросились к сцене. Мы перепугались до смерти, а это был такой эмоциональный подъем. Ко мне часто подходили зрители и спрашивали: «Вы знаете, который раз мы на вашем спектакле?» Выяснялось, что были зрители, которые были на нем 22 раза, 18, 8, 14!
- Интересная история постановок по вашей пьесе – сначала Калужский музыкальный театр, потом Театр Ермоловой, а затем Театр Геннадия Чихачева…
- Да, Чихачев сам играл Есенина, спектакль шел в его театре почти десять лет. Вот там, кстати, я получила, по-моему, самую высокую оценку. Отмечали 50-й спектакль, и театр меня пригласил... Когда я спустилась со сцены и пошла к своему месту, то мне преградил дорогу мальчишка лет 13-14, беззубый, бритый, весьма рискованного вида и сказал: «Ну, тетка, и крутая же у тебя пьеса!». Вот это была самая большая награда – мне удалось «пробить» даже этот возраст и непривычный для меня круг людей.
