Сразу же вынесем за скобки аксёновский опус «Москва-ква-ква» и родственные ему экзерсисы аксакалов-шестидесятников. Во-первых, предмета для литературных дискуссий я тут категорически не вижу. Это сфера компетенции психиатров, отменная тема для диссертантов: «Клиническая картина синдрома Альцгеймера у прозаиков». Во-вторых, срок годности уже истёк – и у книг, и у авторов.
А для современной российской литературы контроверза «советский – антисоветский» не слишком актуальна. Словесность наша безоговорочно разделилась на бисквитно-кремовый масскульт вроде Роя и невыносимо муторную квазиинтеллектуальную прозу в духе Шарова или Носова. Советская тема не нужна ни попсовым, ни артхаусным сочинителям: другие, изволите видеть, ценности (точнее, невозможность ценностей как таковых). Потому Советский Союз, сколько могу судить, интересует очень немногих.
Говоря об СССР, современный литератор, как правило, впадает в амбиваленцию. Д. Быков, к примеру, прибегает к стругацким аллюзиям: да, была зона и дыра, как в «Пикнике…», но через эту дыру сквозило будущее. Той же самой двойственностью насквозь пронизано «Оправдание» – попытка рационально объяснить репрессии как способ отделить зёрна от плевел: те, кто не ломался на допросах, превратились в сверхлюдей, выигравших войну. Быков, замечу, умнее многих коллег по цеху – и потому рассматривает советскую тему по-гегелевски: как единство противоположностей. У прочих она выглядит беспримесным оксюмороном.
Т. Москвина в «Жизни советской девушки» не скупится на громокипящие филиппики в адрес Агитпропа, чью работу сравнивает с
Но нет предела совершенству. З. Яхина в состоянии тяжёлой идейной невменяемости скомпилировала в «Зулейхе» полный набор советских и антисоветских клише. «Крутой маршрут» у большекнижной барышни мирно уживается с погодинскими «Аристократами»; тезис и антитезис соседствуют без малейшего намёка на синтез. Воистину, что у товарища Ленина бесспорно, так это определение интеллигенции.
Тем не менее водятся в садах российской словесности и субъекты с твёрдыми убеждениями: Прилепин и Елизаров ошуюю баррикад, Бенигсен – одесную. Что вполне закономерно: всякое действие, по Ньютону, вызывает равное по силе противодействие. Суть важная деталь – даты рождения оппонентов. Прилепин – 1975-й, Елизаров – 1973-й, Бенигсен – 1975-й. Если вьюноши, изучавшие СССР в основном по «Старым песням о главном», берутся дискутировать о советских реалиях, опять-таки неизбежна апелляция к мифу и антимифу. Прилепин и Елизаров, судя по избыточному пафосу, подпитываются исключительно лозунгами; Бенигсен вычитал самого себя у Алешковского и Войновича. Когда литератор 1975 года рождения посвящает повесть
Сейчас будет ещё смешнее. Вот какой любопытный парадокс: просоветской литературы в современной России объективно нет. Есть антисоветская.
Все прилепинско-елизаровские декларации – пламенные, как речь на отчётно-выборном профсоюзном собрании, – обесцениваются при близком знакомстве с предметом. В случае Прилепина советскую проповедь девальвирует сам проповедник, буржуазный до неприличия. Сопоставьте на досуге два эссе: «Второе убийство Советского Союза» и «Мещанство приятное и последовательное» – выводы явятся сами собой. В случае Елизарова достаточно единственной фразы:
Чтобы не выглядеть предвзятым, прибегну к экспертным оценкам. С. Беляков:
В стране, где децильный коэффициент, по самым скромным подсчётам, равен 17 (а по нескромным – и вовсе 42), ярко-красный р-революционный фантик – прекрасная упаковка для любого товара. Оптимальный маркетинговый ход, если хотите.
В идейных дебатах отечественного разлива неизменно побеждает Козьма Петрович Прутков:
