Литературная Газета, 6563 (№ 32-33/2016) полностью

Не мог никто увидеть ещё хотя бы потому, что в XIX веке – и прежде – литературу делал такой социальный слой и пол, для которого низовая, собственно бытовая сторона жизни не существовала. (У последнего разночинца Добролюбова была прислуга, что ходила на рынок и готовила еду.) Как закалывается, разделывается корова, висит её туша, как цыпленок жарится и наряжается зеленью, извивается рыба на сковородке – с этим буквально писатель и поэт не сталкивались. Пища являлась уже на стол в препарированном виде как роскошная, разнообразная снедь. К ней было возможно, да и культировалось, гедонистически-э wbr /wbr стетическое отношение. Было, конечно, и сочувствие к народу, возникали пустые щи и чёрствый хлеб как знак бедности и показатель сочувствия. Но ни Пушкин, ни Гоголь, ни Белинский, ни Некрасов, ни Достоевский… за плитой не стояли, картошку не чистили, курицу не смолили, рыбе внутренности не вынимали.

Только бедствия революции, уравнение всех, грань вымирания от голода поставила всех лицом к натуральной стороне жизни. (В XIX веке – социальные, исторические проблемы, психология – «настроечные» вопросы. Символизм – туман чаяний, немало многозначительно wbr /wbr го хлама. Пришла революция – и уперла в натуральную метафизику.) Тут стало возможно и углубление и такой необычный, новый глаз, как у Заболоцкого и Платонова.

У самого свободного гения есть свои границы и заданность временем. Просто так по капризу судьбы Заболоцкий невозможен в XIX веке. Его поэзия – уже следующая ступень понимания и проникновения в вещи, ступень, что определяется и углубившимся нравственным чувством, которое сознаёт стыд за самый онтологический порядок, в котором живет человек и природа, сознаёт и вину перед «несознательными wbr /wbr » ещё природными братьями, идущими к тому же человеку на пищу. Грандиозный поворот: Гоголь и Достоевский – нравственные проблемы в человеческом мире, а тут нравственные переживания перед натуральным нашим угнетённым, «униженным и оскорблённым», заморенным цыпленком, готовым ко столу. И если нет художественного прогресса в литературе, то прогресс в углублении понимания вещей идёт.

31 января 1978 года

Я делаю новый выбор. Отмечу сегодняшний день как день поворота, кончается мой «легальный» период, как всегда короткий в России. Пошли гонения. После фёдоровского вечера в «Факеле» К., наш доктор и профессор антирелигиозной пропаганды, <…> пошёл с доносом. И, может, не он один.

Что заставляет меня трепыхаться, где завяз мой коготок, в чем моя «страсть», не дающая мне свободы и покоя? Конечно, в этой книге о Фёдорове и Платонове, которую я надеюсь издать и которая ходит сейчас по мукам бесконечного рецензирования. Всё боюсь ей вреда, страдаю, предвосхищаю ожиданные и неожиданные удары. Вот ещё один, и он может быть окончательным.

Что же надо? Отказаться от «страсти», вытащить коготок и сделать смелый выбор. Писать по самой доступной мне истине и правде, собирать и обрабатывать материалы Фёдорова и его последователей. <…> И безоглядное слово убеждения — людям. Отказаться от надежды на компромиссное протаскивание в печать. Объяснять — и власти в том числе. Т.е. не замыкаться в келье — вернее, замыкаться настолько, чтобы незамутнённо думать и писать об ещё неясном и нерешенном — а наружу нести слово. Серьёзно — к России, людям и миру. Надо жить и служить абсолютно серьёзно, с полной отдачей и верой. Изгнать скепсис одинокого мудреца — против толпы обывателей и злостных невежд. Ты знаешь свой путь и спокойно, уверенно — несмотря на все возможные препятствия и муки — иди!

29 января 1979

<…> Можно переносить жизнь, только каждый день работая на Абсолют, остальное — необходимая дань. <…>

19 февраля 1979

<…> Думала читать русскую литературу sub specie отношения к смерти. <…> Прямо вот так и делать по самым крупным именам, а может, даже вытянуть именно ту линию, которая ведёт к Фёдорову. Сразу разграничить: была «языческая», ординарная [реакция] («И пусть у гробового входа….»), было острое переживание и философская вперенность («Где стол был яств, там гроб стоит»), но была и такая непрояснённая линия, в которой уже рождалось Слово, но так и не родилось (гениальные выкидыши его – Лермонтов, Гоголь….), и было совсем уже предСлово (Достоевский). А Толстой синтезировал и Пушкинское «пусть у гробового входа», и Державинское, экзистенциальное переживание тщеты ряда, ежели в конце его гроб . Так что может получиться так: языческий ряд – тут, наверное, не так уж много Пушкин); сильнейшее переживание абсурда смертной жизни (тут много поэтов, с Державина) бунта тут особенного нет, философское приятие; и, наконец, бунт против смерти, тоска по невозможному с прорывами тёмной ещё, безумной мечты (Лермонтов). Итак, две главные линии: приятие и бунт и через бунт – прорыв к невозможному. Да и Христово обетование всегда было. <…>

19 августа 1979