Озёр полноводных глаза голубые,
Дымки кочевые над бурной рекой,
И ветви берёзок, как песни России,
Листвою крылатой звенят надо мной.
Плывут над Поляной весёлые песни,
Искрится в потоках живая вода
И знают, что в мире нет места чудесней,
Нет края прекрасней, чем ты, Теберда.
Русский язык
Штурмуют космос корабли,
И океаны
нами пройдены.
Кто слышит музыку Земли,
Тот не разлюбит
песню Родины.
И мне опорой мой язык,
Он посох мой,
крыло мечтателя.
В нём отражён
прекрасный лик
Животворящего Создателя.
В нём гений
русской красоты,
В нём,
как созвездия небесные,
Лугов волшебные цветы
И колориты
наши местные.
В нём всё,
чем дышит вешний сад,
И сила,
силушка нетленная.
И я на русском
спеть вам рад,
Чтоб услыхала
вся Вселенная:
Язык мой русский –
это дар,
Дар близкой сердцу
бесконечности,
Чтоб мог держать
любой удар
Порывом истинной
сердечности.
И коль душа моя чиста,
Не в дружбе сердце
с чёрной сворою,
С небес,
как с нотного листа,
Он будет вечной
мне опорою.
Таков он,
русский мой язык,
Язык любви,
язык мечтателя.
В нём отражён
прекрасный лик
Животворящего Создателя.
В храме
Спецпроекты ЛГ / Многоязыкая лира России / ПРОЗА КАРАЧАЕВО-ЧЕРКЕСИИ
Теги: ПРОЗА КАРАЧАЕВО-ЧЕРКЕСИИ
Виталий Миликовский
Родился в 1941 году. Окончил Краснодарский политехнический институт, работал на различных промышленных предприятиях. Писать стихи и рассказы начал в 60-е годы во время службы в Советской армии. С 1945 г. живёт в г. Черкесске.
Жена с сыном собираются в церковь. Сегодня большой православный праздник.
– Пойдём с нами, – говорит жена, – Владыко приезжает из Ставрополя.
– Разве из любопытства, пожалуй.
...Звонят колокола. Народу – не протолкнуться. Помещение церкви забито верующими. Идёт служба. Громадный такой, метра под два ростом, настоящий Ослябя, Владыко в черной рясе и высоком клобуке, от которого он кажется ещё выше, мощным басом читает акафист, певчие складно вторят на хорах. Пахнет ладаном, душно, и я выхожу во двор. Там тоже полно народу. Улучив момент, присаживаюсь на лавочку.
– Молодёжи-то вона сколько, – говорит одна моя соседка.
– Слава Богу! – вторит ей другая. – Возвращаются старые времена, люди к Богу идут, правды ищут. Тут она, правда, у Бога, – и женщина истово крестится.
В самом деле, половина присутствующих – молодые люди, много детей, не капризничающих и не плачущих, на лицах радость. Как-то неловко сидеть молча, и я пытаюсь включиться в беседу.
– Говорят, что у каждого есть своя икона, так же, как и Ангел-хранитель, – обращаюсь я к своей соседке, – это в самом деле?
– А как же, – отвечает она, – у каждого он и есть, Ангел-хранитель, с рождения, слава Тебе, Господи! – И она осеняет себя крестным знамением.
– А вы крещёный? – обращается ко мне другая.
– Да нет, – отвечаю, не пришлось как-то.
– Надо! Надо крещение принять! А икона своя у каждого, стало быть, имеется. Кто вы по знаку зодиака? – неожиданно спрашивает она.
– Овен.
Обе мои собеседницы многозначительно переглядываются.
– Креститься бы вам надо.
– Да возраст... За шестьдесят уже.
– А это никогда и не поздно.
– Я подумаю.
– Чего тут думать, пойдите да и покреститесь. Жена-то, небось, крещёная?
– И сын, – говорю, – тоже.
– Надо, чтоб вся семья в православии жила.– Бог любить будет.
– Да Он и так всех любит.
– Любит-то любит, а крещёного ещё и бережёт. – Я согласно киваю. Помолчали.
– Так как же определить, где моя икона?
– А ты пойди, милай, в храм-то, и поищи. Она сама тебе знак подаст.
Служба, кажется, закончилась. Верующие потихоньку выходят, крестятся. Жены с сыном что-то не видать. Немного подождав, захожу в церковь. Окружённый пестрой толпой верующих, высится чёрной громадой бородатый Ослябя.
– Благословите, Владыко. – Он благословляет и даёт руку для поцелуя. Вот и моя, выстояв очередь, мнётся перед ним в нерешительности. Владыко протягивает ей свою могучую длань и осеняет крестом.
– Цалуй руку, девица. Ты губы не сотрёшь, а я всё равно руки омою.
Зардевшись, она целует протянутую руку.
– Пошли во двор, тут душно, – говорит жена.
