Кому зима – полынь и горький дым к ночлегу,
Кому – крутая соль торжественных обид.
О, если бы поднять фонарь на длинной палке,
С собакой впереди идти под солью звёзд…
«В конце концов, этот поэтический образ создан самим поэтом, это не наша выдумка. Торжественность одинокого шествия по снегу – горькое торжество. Жест, вздымающий, как знамя, шест с фонарём, это жест и Диогена, и городского сумасшедшего. Одиночки, дерзнувшего написать известные стихи о Сталине. Только у безумцев не действует инстинкт самосохранения. В этом жесте весь поэт.
Эта скульптура воплощает отвлечённый от документальной портретности образ, наиболее близкий самой поэзии Мандельштама, как я это понимаю.
Как художник, я не счёл возможным обособиться от множества автопортретных строк и даже от автошаржей и юмора поэта: «Пора вам знать, я тоже современник, Я человек эпохи Москвошвея, – Смотрите, как на мне топорщится пиджак, Как я ступать и говорить умею!»
Мне дорог Мандельштам как явление русской поэзии и культуры в целом. Дорог лично как человеку, для которого эти стихи были хлебом насущным и помогали выжить в тяжёлые времена. Я связан с ним Второй Речкой, – расположенной на владивостокском отрезке Транссиба станцией, которую проезжал дважды в день, в утренних и ночных сумерках, в течение шести лет, пока был студентом училища, затем художественного факультета академии во Владивостоке. Территорию пересыльного лагеря, где погиб поэт, я посетил тогда же».
17 февраля модель была представлена Мандельштамовскому обществу, получив, правда, неоднозначные оценки. В итоге мы решили собрать мнения известных писателей, редакторов и общественных деятелей. Мы призываем к разговору о необходимости нового Мандельштама. Открытым остаётся вопрос места – первоначально это была Москва, несмотря на уже существующую голову, затем возникла идея Крыма – Феодосии.
Алексей Варламов ,
– Мне очень нравится эта идея, потому что у нас очень мало памятников поэтам и писателям, особенно ХХ века. Нет, сколько мне известно, Булгакова, нет Пастернака, Ахматовой, Заболоцкого. И конечно, Мандельштам заслуживает и памятника, и улицы в Москве. Я это начинание всецело поддерживаю, тот эскиз или проект, который Вы мне прислали, представляется мне весьма оригинальным, интересным. Вспоминается современник Мандельштама Экзюпери, у которого, помните, был в «Маленьком принце» фонарщик, о котором главный герой размышлял: «Когда он зажигает свой фонарь – как будто рождается ещё одна звезда или цветок. А когда он гасит фонарь – как будто звезда или цветок засыпают. Прекрасное занятие. Это по-настоящему полезно, потому что красиво».
И чуть дальше уже от автора: «Маленький принц смотрел на фонарщика, и ему всё больше нравился этот человек, который был так верен своему слову».
Это ведь правда очень про Мандельштама.
Сергей Шаргунов,
– Мне кажется, памятник Мандельштаму в Крыму, с которым у поэта столько связано, – хорошая идея. Важно, что памятник воспроизводит стихотворную строчку Осипа Эмильевича: «О, если бы поднять фонарь на длинной палке». Вспоминается и Диоген, днём с огнём искавший человека...
Кстати, я был рад найти и впервые опубликовать письмо Мандельштама и его жены Надежды Яковлевны, адресованное Катаеву и Олеше, присланное как раз из Крыма.
Игорь Шайтанов,
– Памятник Мандельштаму необычен, или точнее – непривычен. В нём много динамики, жизни. Я бы сказал, что это памятник живому человеку, перекликающийся с его стихами, которые счёл уместными воплотить в нём скульптор. Зачем ограничивать себя количеством памятников (дескать, у нас один уже есть) или приписывать им только тяжёлую мемориальность, напоминающую о факте и обстоятельствах смерти? Пусть будет и такой Мандельштам в Москве.
Леонид Кацис,
– Для меня история памятников О. Мандельштаму перевалила уже за четверть века. В 1991 году мне пришлось писать в спецприложении к «Русской мысли» о первой мандельштамовской мемориальной доске на здании Литературного института. Символизм и пластическая выразительность мемориальной доски Д. Шаховского была вне сомнений.
