Крупный, с мощным загривком кобель рванул вслед заскрипевшим саням и в мгновение ока обогнал затрусившего ровной рысцой мерина.
Дорога нырнула под гору и завиляла по стиснутой увалами долине ручья. Сани на покатых ухабах мерно покачивали, точно баюкали.
Неожиданно испуганно зафыркал и тревожно запрядал ушами Гнедко. Бежавший впереди Лохматый прижался к саням. Лапа обернулся и, шаря глазами по сторонам, заметил какое-то движение вдоль увала. Смутные тени скользили по гребню не таясь, открыто! Волки!!!
Противно заныли пальцы, засосало под ложечкой.
– Но! Но! Пошёл! – сдавленно просипел Лапа, наотмашь стегнув мерина, хотя тот и без того уже перешёл на галоп и, вскидывая в такт прыжкам хвост и гриву, нёсся по накатанному снегу так, что ветер свистел в ушах.
Волки растворились во тьме. Лента санной дороги вместе с ручьём петлёй огибала высокий, длинный увал. Хорошо знавший окрестности вожак перевалил его и вывел стаю к тому месту, куда во весь дух нёсся Гнедко.
Лапа чуял, что петля таит смертельную опасность, но повернуть обратно не решался – посёлок уже слишком далеко.
– Авось упрежу, – решил он, и, придерживая вожжи одной рукой, другой нашарил в сене топор.
Внезапно мерин дико всхрапнул и, взметая снег, шарахнулся в сторону – наперерез упряжке вылетела стая. Мощный матёрый сходу прыгнул на шею Гнедко. Ещё миг – и тот пал бы с разорванным горлом, но удар оглобли отбросил зверя в сторону. Человек опомнился, схватил и с силой метнул в стаю мешок муки.
Увесистый куль ещё не успел упасть, как волки живой волной накрыли его и растерзали в белое облако. За это время Лапа успел выправить сани на дорогу.
– Давай! Давай! – осатанело завопил он, нещадно лупцуя мерина кнутом. Обезумев от страха и боли, Гнедко понёсся, стреляя ошмётками снега из-под копыт так споро, что обошёл умчавшегося вперёд Лохматого. А сзади неумолимо накатывалась голодная стая. Вот вожак, клацая зубами, попытался достать не поспевавшего за упряжкой Лохматого, но пёс, в смертельном ужасе прибавил ходу и, изнемогая, запрыгнул в розвальни.
Лапа уже слышал прерывистое дыхание серых. Ещё немного и волки, пьянея от горячей крови, разорвут, растерзают его на куски. Он сдёрнул с себя овчинный тулуп и швырнул на дорогу. Звери набросились на него, но, обнаружив обман, возобновили погоню с ещё большей яростью.
Человек снимал и кидал в сторону стаи то шапку-ушанку, то рукавицы, но однажды одураченные волки не обращали на них внимания: стая, жаждала крови и мчалась, неумолимо сокращая расстояние.
Охваченный страхом Фёдор Дементьевич, не умолкая, исступлённо вопил, брызгая слюной, то на коня: «Быстрей, Гнедко, быстрей!», то, обернувшись назад, устрашающе тряся топором, на стаю: «Порублю! Всех порублю!»
Казалось ещё несколько секунд – и матёрый повиснет на руке, а остальные пятеро станут рвать его, ещё живого...
Мужик лихорадочно огляделся. В ногах жался Лохматый.
Глаза Лапы вспыхнули сатанинским огнём – собака? Живая тварь, кровь – вот, что нужно стае! Он ногой пихнул пса навстречу смерти, но бедняга, широко раскинув лапы, удержался.
– Пошёл, паскуда, – срываясь на петушиный фальцет, завизжал разъярившийся Лапа и нанёс сапогом увесистый удар.
Лохматый скособочился и, сомкнув челюсти, мёртвой хваткой, вцепился в борт саней.
Волки были совсем близко. Человек упёрся спиной в передок, поджал ноги и с такой силой ударил по лобастой голове, что пёс, оставив на гладко отполированном дереве светлые борозды от клыков, косо слетел с саней и, перевернувшись в воздухе, рухнул на дорогу. Слух полоснули истошный визг, глухой рык…
Упряжка промчалась сквозь ольшаник и выехала на заснеженный холм, откуда хорошо видны редкие огоньки деревни. Загнанный Гнедко замедлил бег.
Только теперь полураздетый Лапа почувствовал, как трясёт от пережитого ужаса и холода его тело. Закопавшись в сено, он натянул поверх кусок брезента и настороженно вглядывался в удаляющийся непроницаемо-чёрный лес. Страх постепенно отпускал, уходил как бы внутрь.
Въехав на окраину деревни, он попридержал запалённого коня: «Добрый, однако ж, у меня мерин. Другой не сдюжил бы».
Подъезжая по унылой, пустынной улице к своей избе за сплошным крашеным забором, расчувствовался: «Мог ведь и не увидеть боле».
Свет не горел.
– Спит чертовка. Ей-то что, – злился Фёдор Дементьевич, вылезая из саней. Открыв ворота, загремел сапогом по двери.
В доме глухо завозились. Торопливо засеменили. Лязгнул засов. Дверь приоткрылась. Он прошёл мимо тощей фигуры в сени. Щёлкнул выключателем – темно.
– Лампочка перегорела, Федя, – тихо пояснила жена. Лапа чертыхнулся и скрылся за ситцевым занавесом в жарко натопленной горнице.
– Не думала, что так скоро. Назавтра ждала, – оправдывалась хозяйка.
– Мечи на стол, замёрз, – скомандовал муж, опускаясь на табуретку. – Эх, чёрт, Гнедко-то на улице, – и, нахлобучив старую ушанку, поспешно выскочил.
Распряг и завёл мерина в стойло. Накрыл взмыленные бока попоной. Положил в кормушку охапку душистого сена.
– Ешь. Это тебе за справную службу, – Лапа протянул руку погладить ухоженную гриву, но мерин вскинул морду.
