На протяжении всей жизни Белов дружил с лучшими писателями ХХ века, служившими своим словом не имени своему, а имени своего народа…
Достаточно вспомнить его стихотворение «Россия»:
Она меня не приласкала,
а обняла с железной хваткой,
жалеть и нянчиться не стала,
в борьбу втянула без остатка.
Борьба! Какое, скажут, слово-то, –
давно оскомину набило,
но в мире, надвое расколотом,
меня оно всегда будило.
Будило утром, днём и вечером
от сна, от голубого детства.
Борьба! И больше делать нечего
и никуда уже не деться.
А мир, велик, суров и радостен,
моей Отчизной огорошен,
всё меньше в жизни дряхлой гадости,
всё больше свежести хорошей!
Но если я уйду из боя
для тишины и для бессилья,
ты не бери меня с собою,
ты прокляни меня, Россия!
Любовь к России, русской земле, к родной Тимонихе – это то главное, чем жил и чему служил Василий Иванович.
И с завершением земной ходьбы по русскому полю жизни не завершилось стояние Василия Белова за человека-труженика, не перестала его чуткая душа принимать всех, кто обращается к нему через его книги, через его сосредоточенный взгляд и былинное героическое лицо...
Василий Белов – это наша русская слава и радость, наша русская боль!
Вышедший из крестьянского космоса
Литература / Литература / Эпоха
Федякин Сергей
Е. Евтушенко и В. Белов, 1977 г.
Фото: РИА Новости
Теги: Василий Белов , память , литература
Василий Белов, несомненно, наследник великой русской культуры
«…Возможно, на этот раз тебе дадут и по башке. Вещь-то ведь уж больно страшная». – Это из напутствия Федора Абрамова, когда он прочитал «Привычное дело». Автору повести 33 года, т.е. «возраст Иисуса Христа». Возраст знаковый. Произведение – тоже. «Вещь-то ведь уж больно страшная»... – Возможно и поэтому не самый известный в те времена журнал «Север», где появилась повесть Белова, расхватывали в библиотеках: читатель хотел «правды жизни». Но проза Белова проявила не только эту правду.
То, что с конца 1950-х в русскую литературу пошли писатели из деревни, можно попытаться объяснить особенностями трудного послевоенного времени. Но как объяснить восторг чуткого к слову композитора Свиридова? «…Так сердцу дорого, что есть подлинная, истинно русская, народная литература в настоящем смысле этого слова». Немаловажна и другая, рядом брошенная фраза: «…Это совсем не «деревенщики». Это очень образованные, тонкие, высокоинтеллигентные, талантливые как на подбор – люди. Читал – часто плачу, до того хорошо».
1960-е – уже не первый приход «сельских жителей» в литературу. Начало века знало предшественников: Сергей Есенин, Николай Клюев, Сергей Клычков… (Петр Орешин, Александр Ширяевец, Алексей Ганин… – список можно продолжить). Да, тогда это большею частью – поэты. И всё же…
Белов тоже начинал как поэт. Это удивляет, если не вслушиваться в его прозу. «Бобришный угор», «На ростанном холме» – тоже лирика, хоть и в прозе. И в «Привычном деле» она звучит – то тихо и радостно («Ему было хорошо, этому шестинедельному человеку»), то надсадно и безотрадно («И никто не видел, как горе пластало его на похолодевшей, не обросшей травой земле, – никто этого не видел»).
Но поэт Клычков писал и особую, редкую прозу: «Сахарный немец», «Чертухинский балакирь», «Князь мира»… «...Эх, рассказывать, так уж рассказывать... Простояли мы так, почитай, два года в этой самой Хинляндии, подушки на задней части отрастили – пили, ели, никому за хлеб-соль спасибочка не говорили и хозяину в пояс не кланялись...»
Стоит только открыть первую страницу «Привычного дела», чтобы уловить нечто родственное («Парме-ен? Это где у меня Парменко-то?»). А уж если дойти до «Бухтин вологодских»…«Да, чего я тебе не рассказывал-то… Вишь, при ней-то не посмел, а после забыл. Теперь ушла, проходит до паужны. Вот слушай, как я ей, Вирьке-то, косые глаза выправил. А чево? Не веришь – не верь, дело твое, хозяйское».
То, что Белов, как и вся плеяда писателей, которую Свиридов назвал «народной литературой в настоящем смысле этого слова», идёт от русской классики XIX века, современники замечали. Но лишь один, – Вадим Кожинов, – заметил и другую, неожиданную черту этой прозы. Диалектные словечки – не редкость в классическом XIX веке, если воссоздаётся речь героев. Язык автора – дело иное. Он не выходит за рамки «литературных границ». Писатели 1960-х, – те, что из деревни, – не побоялись ввести диалектные краски и в авторскую речь.
