Да и отношения Есенина и Клюева не были столь бурными, как отношения Рембо и Верлена. Разве что истерики Клюева, когда его сожитель, заскучавший от суровой мужской любви, убегал по кабакам и по бабам, а Клюев ложился поперёк прихожей, и Серёжа перепрыгивал его и тикал из дома. Хотя подобные истории и были находкою для богемной прессы, но ничего похожего на дуэли и огнестрельные раны французской пары тут не было и близко.
И самое главное – стихов за Есенина Клюев, разумеется, не писал.
Есенин был поэтом настоящим, верленовского масштаба. Но вот биография его по большей части фейк. И автор этого фейка – он сам.
Во многом есенинская работа на имидж была уступкой требованиям рынка, но мистифицировать свою биографию ему ещё и нравилось. Имидж крестьянского поэта "от сохи" был работой на потребу богемной пулики в той же мере, как и имидж Распутина. После революции тот же имидж, но уже с некоторой модернизацией, уже был работой на сотрудничество с новой властью.
Представить реального Есенина, одетого от лучших парижских хот кутюр, всегда в котелке и фраке, истинного дэнди среди крестьян?
К черту я снимаю свой костюм английский.
Что же, дайте косу, я вам покажу —
Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,
Памятью деревни я ль не дорожу?
Это для кого писано? Это – работа на имидж. Как и фейковый роман с известной танцовщицей, нужный обоим для имиджа. Как и постановочные скандалы в местах скопления прессы – что-то типа прогулок Сальвадора Дали в парижском метро с муравьедом на поводке.
Как и анекдот о том, что Есенин был алкоголиком. Как же, человек из народа, от сохи, должен пить и дебоширить, а то ещё неправильно поймут (или, что ещё хуже, правильно поймут). Только вот реальный Есенин если и устраивал дебоши, то выпивши только для запаху – а дури и своей хватало. И стихи писал на трезвую голову, в оборудованном кабинете (даже в гостиничном номере оборудовал подобие кабинета), всегда в чистой отутюженной сорочке и тщательно шлифуя каждую строчку.
То ли дело Блок, от подражания которому Есенин когда-то отталкивался, внимательно шлифовал свой стих, тяжело и трудно работая. Блок имел прямо противоположный есенинскому имидж рафинированного интеллигента. Только вот по жизни он был противоположностью как Есенину, так и собственному имиджу.
В отличие от Есенина Блок пил. Пил он тяжело, жестоко, беспробудно. Жизнь с супругою он превратил в кошмар как для себя и ей, так и для всех окружающих. И стихи Блок умудрялся часто писать не на трезвую голову. И писал сразу, без черновиков, и шлифовать ему было не надо. Часто по дороге из кабака, он начинал прямо в пролётке спьяну декламировать очередной шёдёвр, и если никто из спутников не спохватывался и не записывал, то стих так и рассеивался навсегда в дымке сумрачного питерского утра.
***
Впрочем, это скорее об имиджах, а не мистификациях, но была в истории питерской богемы мистификация весьма скандальная. И имя ей Черубина де Габриак.
Итак, Черубина де Габриак. В этой истории есть реальный исторический персонаж – некая выпускница женских курсов Елизавета Ивановна Дмитриева, немолодая, не слишком привлекательная и несчастливая особа, обладающая истеричным характером. Впрочем, хотя дама с таким именем по паспорту и существовала, её биография – некий истерический фейк с фантазиями о поездках в Париж, учении в Сорбонне и тому подобных радостях. Впрочем, фантазии для той эпохи совершенно стандартные. Впечатление от общения с дамами эпохи Фицджеральда несколько позже исчерпывающе изложил Александр Вертинский:
Разве можно от женщины требовать многого?
Вы так мило танцуете, в Вас есть шик!
Но от Вас и не ждут поведения строгого,
Никому не мешает Ваш муж – старик.
Только не надо играть в загадочность,
И делать из жизни лё вин трист…
Это все чепуха, да и Ваша порядочность
Это тоже кокетливый фиговый лист.
Вы несомненно с большими данными:
Три-четыре банкротства – приличный стаж.
Вас воспитали чуть-чуть по-странному,
Я б сказал европейски: фокстрот и пляж.
Я Вас понимаю, я Вам так сочувствую,
Я готов разодраться на сто частей…
В восемнадцатый раз я спокойно присутствую
При одной из обычных для Вас смертей.
Я давно уже выучил все завещание
И могу повторить в любой момент:
Фокстерьера Люлю отослать в Испанию,
Где живет Ваш любовник… один студент.
Ваши шляпки и платья раздать учащимся,
А де су сдать в музей прикладных искусств,
А потом я и муж – мы вдвоем – потащимся
Покупать Вам на гроб сиреневый куст.
Разве можно от женщины требовать многого?
Там, где глупость – божественна, ум – ничто.
