А вот еще одна, совсем другая душа Горького. Бог знает, сколько было у него душ. Расскажу еще об одном довольно интересном происшествии. Сравнительно часто, 3–4 раза в год, я ездил в Москву. Однажды, когда я возвращался из Москвы в Петербург, мой отец пошел меня провожать на Николаевский вокзал. Выходя на перрон, я заметил отцу, что у него нет пропуска. «Ну, ты плохо знаешь русский народ, вот увидишь, меня и без пропуска пропустят». Отец еще не был стар, но рано поседел. Густые седые волосы, круглая борода — вид очень благообразный. Отец пошел со мною рядом. У выхода на перрон стоял красноармеец с винтовкой, на которой был надет штык. Пропуска пассажиров он накалывал на штык. Он взял мой пропуск, а отца, который шел за мной, спросил: «А ты, папаша, куда? Куда? Где пропуск?» — «Это мой сын, он едет в Петроград, а я его только провожать иду». — «Ну, проходи, проходи, папаша». Отец был прав. Вот это было знание русского народа. И вот мы на перроне. Поезд давно уже подан. Кое-где в окнах виднеются пассажиры, но времени до отхода еще порядочно. Мы с отцом прогуливаемся по платформе. И вдруг отец спрашивает меня: «Кто этот человек, там, на площадке вагона? Ты его знаешь? Он, по-моему, тебе поклонился». Я сделал вид, что не заметил его. «Это Горький». — «Как Горький?» — сказал отец и направился к нему. Я остался его ждать, но отец позвал меня, и мне пришлось подойти — не огорчать же отца. Горький встретил меня сияющей улыбкой: «Я такой комплимент получил от вашего батюшки! Никогда в жизни такого не слышал. Вот почтил меня!» Мой покойный отец был человеком благочестивым и просвещенным. Он был исключительным знатоком еврейских священных писаний и религиозных законов, которые аккуратно исполнял. Так, например, еврейский религиозный закон предписывает, когда гремит гром, произносить благословение: «Благословен Ты, Господи, что природой Твоей наполняешь мир громовыми звуками». А при встрече с великим человеком благословение гласит: «Благословен Ты, Господи, что от величия Твоего уделяешь существу из плоти и крови». И отец, увидев Горького, произнес над ним это благословение. А Горький обрадовался неслыханно, сказав, что такого комплимента за всю свою жизнь никогда не получал. Ну что мне, бедному, было делать? Я опять нарушил свой зарок. Алексей Максимович завел со мной оживленный разговор и пригласил меня зайти к нему в купе вечерком побеседовать. Я не пошел, но он сам разыскал меня: «Что ж вы не пришли? Чайку бы вместе выпили». Я ответил, что, к сожалению, очень устал. Он присел на кушетку… Если бы мне эту историю рассказал кто-нибудь, мне показалось бы это выдумкой. Мой отец необыкновенно уважал людей из народа, создавших себе литературное имя. А большевик Горький или нет — это не важно, ведь он за его сына заступился все-таки. Я же не простил Горькому Хацкельса, но подумал: многогранное создание — человеческая душа! Да и сам Горький считал, что у русского народа две души. А у него самого — по меньшей мере две, на самом деле — больше.
С Горьким в России я больше не встречался. Но от профессора Льва Александровича Тарасевича я знаю, что Горький был инициатором Общественного комитета помощи голодающим в критическую зиму с 20-го на 21-й год[503]. Профессор Тарасевич, бывший раньше вице-председателем Пироговского общества[504], был назначен вице-председателем этого комитета. Он был также известен тем, что боролся с эпидемией сыпного тифа. Заседание комитета помощи голодающим проходило в большом зале Московской консерватории. Зал был полон народа. Были представители из провинций, из Петербурга, конечно. Вдруг у всех дверей появилась охрана. Вошел человек в черной куртке, заявивший, что все присутствующие здесь арестованы и будут выпускаться поодиночке. Тарасевич, бывший при этом, рассказывал, что Алексей Максимович сделал жест, как если бы хотел сказать: «Всех вас перебить бы надо!» Верно ли это или Тарасевичу только показалось — не знаю. Только сразу после этого заседания Горький решил эмигрировать. Жест Горького, если таковой был, мог означать, что Ленин как бы предал его, сыграв с ним такую шутку. Горький эмигрировал[505]. Тарасевичу он прямо сказал, что в Россию вернуться не может, так как все они там предатели и сумасшедшие, все они — злодеи. Это мнение Горького я уже сам ощутил, когда он обещал мне написать письмо Ленину в защиту моего брата. Однако за границей Горький поддерживал хорошие отношения с советским посольством. О том, что Горького отравили какие-то люди на большевистских верхах после его возвращения в Россию, я не хочу ничего говорить. Все это будут догадки — догадка на догадке и догадкой погоняет[506].
