Алешка сидит на табуретке у окна, вглядываясь во что-то на улице. В одних трусиках,
обхватив зябко себя за плечи. Он аж подпрыгнул, когда я ворвался в комнату:
— Я не понял, пацан! Ты почему не в кровати? Первый час ночи? Я не въехал? Тебя
накормили? Сопли вытерли? Подарок пообещали? Спи! Нет — он торчит у окна! Что ты там высма
триваешь, дубина?
— Я Дедушку Мороза жду! Когда он с подарком придет! — тихо бормочет брат и глядит на
меня испуганно.
Вот морда!
— Понимаешь, дитятко, — мой голос стал тихим и ядовитым. Никогда не думал, что
способен на такое. — Дедушки Мороза не су-щест-ву-ет! Нету его! Это сказка для глупых детей
на ночь! А подарок…
Мне понадобилось всего три скачка, что бы принести мамой приготовленный подарок
для Алешки.
— Вот он! Дедушка Мороз его уже принес!!! — Я швырнул кулек брату на колени.
— Какие тебе еще подарки нужны? До каких пор ты будешь верить в сказки? Вот так
всю жизнь и проживешь лопухом, как Я!!!
— Нет! — Алешка пискнул, — Ребята говорили, что если даже подарки от родителей,
то там все равно есть в кучке конфетка или игрушка от Деда Мороза.
Алешка говорил все тише и тише. Потом опустил голову и закапал на пол.
Не понимаю, и с чего я так взвился? Но меня понесло основательно:
— Где? — я схватил кулек, разорвал его и высыпал содержимое на пол.
— Где, я СПРА-ШИ-ВА-Ю?
Конфеты, печенье, набор автомобильчиков, карандаши и какие-то еще мелочи цветным
сверкающим ручейком вывалились на пол и разлетелись во все стороны. Схватив горсть
конфет я орал, тыча ими в лицо брату:
— Показывай! Да не отворачивайся, а показывай «дедморозовскую» конфету. Я ее не
вижу! Я такой тупой, видимо?!
Но Алешка плакал все сильнее и сильнее.
— Вот только нам "концерта по заявкам" не хватало! Все! Спать!
Алешка для семилетки был очень тощим и я его, подняв одной рукой, с размаху бросил
в постель, швырнул сверху одеяло и ушел, громыхнув на прощанье дверью.
Кресло перед телевизором, в которое я хлопнулся, только закряхтело.
Вот верим всякой чухне — любовь там, лямур всякий, дружба! Сказки это все,
развеститая лапша! То, что внутри у нас, никому не нужно — главное фейс и … Ладно.
Хлебнув «Колы», включил до грохота телевизор и постарался вникнуть в кривляние
размалеванных клоунов. Клоуны были хроническими дебилами.
А вот тут… А вот тут мне стало стыдно… Почему то…
Побрел к окну.
В холодных узорах окна угадывалиь прекрасные силуэты. Аленка Аленка…
Я смотрелв окно и ждал. Чего? А кто ж его знает!
Тихо так. Там далеко, в другой жизни, пел, гремел и кривлялся телевизор.
Мне вдруг до боли захотелось, что бы появился Дед Мороз. Вон там, в самом
дальнем конце улицы, сквозь танцующие снежинки, в свете фонарного столба. Он вот сейчас
махнет мне рукой, усмехнется в бороду… И тогда все будет хорошо!
Если ждать и верить, то это всегда случается!
Пойду к Алешке, извинюсь, что ль, а то наглупил я что-то.
Нам есть ЧТО ждать.
И дождемся! Будьте уверены! Правда-правда…
— --------------
1998, Орск
Орск, 10.5.98
— --Женщина, которая поет-------
— -сказка о Малиновом Кролике-----
— Бабуля! А ты сказку про Кролика Малинового перед сном расскажешь?
— Да я же тебе эту сказку много раз уж рассказывала! Давай лучше…
— Не-е-е! Лучше про Кролика — я очень его лублю!
— Ну хорошо, Светулек! Расскажу я тебе эту сказку. Давай беги играй,
а меня еще вон какая гора посуды ждет!..
1.
Воскресные теплые вечера Мария Ивановна Сереброва любила проводить на кладбище
у могилки своего мужа. При надобности, сначала выдергивала мелкую травку, бурную
и нежно-зеленую, вокруг памятника. Потом садилась на скамеечку у оградки
и, теребя какой-нибудь цветок-лепесток, тихо мурлыкала незатейливую
печальную мелодию.
Мария Ивановна пела, а мысли ее летали неизвестно где. В мелодию
вплетался шелест ветра среди старых ветвей деревьев, да чириканье птиц. В мелодию
вплетались и воспоминания…
С самого, наверное, рождения Мария Ивановна, тогда еще просто Маша, мечтала петь.
Нескладно сложенная, озорная девчонка-пацанка часто в ванной комнате пела во все горло.
Можно даже сказать, вопила от счастья — непонятного детского счастья.
Но однажды дверь в ванную тихо открылась и на пороге, сложив руки на плоской груди,
возникла мама. Ее черное платье на фоне белого кафеля четко врезалось в память Маши. Мама,
почти не разжимая ниточку тонких губ, произнесла:
— Мария! Перестаньте терзать мои уши!
И так же тихо исчезла, притворив за собой дверь.
С того момента Маша никогда не пела. А почему — и сама не могла объяснить.
Нет, она конечно пела в школьном, например, хоре, но что бы сама — никогда.
Даже прожив многие годы, вырастив сына, похоронив мужа, она позваляла себе только
тихо мурлыкать под нос — кому ее пение нужно?
Оказалось, что нужно…
2.
По утрам в будни Ася, невестка Марии Ивановны, подхватив сонную дочку Светочку,
улетала на работу. Сын все время был в загранплаваниях и дома оставалась одна бабушка
глава семьи. Она тихо убирала квартиру, готовила обед, надевала праздничное платье и шла…
… в кладовку.
Неяркий свет вспыхивал на мнгновение, брызнув по половицам коридора, и гас.
Квартира погружалась в дневную дремоту.
