Если позволите, маленькое вступление.
Иные редкие дни я отмечаю в своем дневнике. И каждый раз мне кажется, что при соответствующих обстоятельствах, он может попасть в чужие руки. То же обстоит и с письмами. Нежелание, а может и боязнь, что кто-нибудь узнает о моих подлинных мыслях или чувствах независимо от меня самого приводит к изменению формы и стиля, которые начинают играть роль большую, чем содержание. И так как мне не хотелось бы самому быть слишком открытым, то открытым становится письмо или дневник. А отсюда уже недалеко от позерства. Пишешь от первого лица, но как бы со стороны. Надеешься, что самоирония поможет сохранить объективность, но она, как ни странно, лишь помогает выставляться.
Эти несколько предложений были написаны ночью:
Так уж повелось, что «Space» побуждает меня к изложению своих мыслей на бумаге. Так было четыре года назад. В этой же квартире я уже испытывал подобные чувства, точно так же слушал «Space» и писал письмо…
Мартышка, чтоб ей пусто было, мне рассказала достаточно. Так много, что мне хватит, вероятно, не на один месяц. Я боялся каждого ее слова о тебе, и она говорила все больше и больше! Я уже не мог ее остановить. Но когда начались подробности вашего празднования Нового Года, я не выдержал. Вне себя от бессильной ярости и злобы я трахнул твою бедную подружку, чтоб хоть на некоторое время губами заткнуть ей рот!
Но, как говорится, "слово не воробей".
Твоя измена меня доконала. Сейчас, по прошествии времени, у меня уже не хватает сил на какие-то «яркие» эмоции, — я просто устал. Я устал от бесконечного пережевывания твоих мельком брошенных слов, устал от твоей холодности, твоего эгоизма; мне просто не за что зацепиться…
Меня взбесило твое обращение с одним моим другом, во всяком случае, в той трактовке, в каком оно мне было преподнесено.
Милая Катя! Найди себе, если получится, конечно, другого идиота, который бы тратил на тебя столько сил, энергии, который любил бы тебя так, как я, и не имел даже крупицы благодарности за это.
???
— Поехали видак посмотрим, — разбудил меня утром Хан.
— Лучше поехали в «Казахстан». Там Пугачевское варьете. Стиль new wave.
О варьете в «Казахстане» мне давно рассказывали балетные девки.
— А где это?
— В Домодедово.
— Что? Ты с ума сошел! Какое к черту Домодедово! Это полтора часа только туда. Лучше позвони своему чуваку с видео, и пусть он нас пригласит.
Но меня как раз и привлекало то, что «Казахстан» находится далеко. Я получу три часа времени для разговора с Катей. Мне нужен был не «Казахстан» и не варьете, пусть даже из «Лидо», а мягкий автобус-экспресс, идущий из аэровокзала в аэропорт. В сентябре 1981 года я ездил в Домодедово чуть ли не через день, провожая Анечку, которую тогда еще любил. Но каждый раз находилась объективная причина, мешающая отлету — опоздание, забытые вещи, плохая примета и нежелание расставаться. Я очень люблю аэропорты.
Но хорошо, что мы не поехали туда. На самом деле «Казахстан» находится не в аэропорту, а в городе Домодедово. Я нарвался бы на очередной скандал, в котором Хан с женой приняли бы участие не меньшее, чем Катя.
— Я пойду смотреть видео, только если пойдет смотреть Шкатулка. Хочешь, Хан, приглашай ее сам. Я звонить не буду.
Я приглашал Шкатулку только тогда, когда был стопроцентно уверен, что она согласится. Во всех остальных случаях это делали мои друзья. Вероятно, отказывать им Кате было неудобно, а если и случалось, то приходилось хотя бы что-то объяснять. Но им Шкатулка не отказывала. Наверно, моим друзьям было просто на нее наплевать, и у них не было "комплекса Кати Мороз". А мне и отказать не грех и объяснять не обязательно — переживу. Я ведь ее люблю. И Катя, как Скарлетт, держала эту любовь Дамокловым мечом у меня над головой.
Хан позвонил, пригласил, одолжил у нее двадцать рублей и договорился, что я за ней зайду.
Пока моя (нет, не моя) красавица одевала приталенное сиреневое платье с красным поясом, я пригласил еще и майора Пятницу (у них в армии такие фильмы не показывали). Мы должны были встретиться на станции "Парк культуры".
Хан, вероятно, в предвкушении порнухи, целовался с женой, проявляя при этом усердие гораздо большее, чем она. Он иссосал ее вконец! Потом Хан вспомнил, что он бывший танцор и показал, как он умеет делать кабриоль.
— Выворотней, выворотней! — подключилась Шкатулка.
Хан попробовал еще раз, нога у него подвернулась, и он со всего размаху трахнулся задницей о бетонные плиты метрополитена. (По поводу выворотности: после общения с Шкатулкой у меня появилась привычка. Теперь я хожу и стою так, что угол между моими ступнями, который, вероятно, является внешним, но не фактическим показателем выворотности, составляет не менее 100?).
