Нет, это тебе не урок математики. Попробуй найти решение задачки с двумя неизвестными, которые вовсе не неизвестные!.. Очень даже хорошо известные неизвестные — икс да игрек…
Мура какая-то!
Отодвинул диван, вытираю пол у стены. Обычно я так не усердствую, но сегодня… вдруг мама заглянет под диван…
Скоро дзинькнет звонок, я открою дверь, и она войдет — с румянцем на щеках. Она краснеет передо мной, не смотрит в глаза, бывает, сама не знает, что говорит.
…В тот день были финалы межшкольного первенства по баскетболу, и я вернулся поздно. Мама стояла у балконной двери, когда я вошел в комнату. Отец сидел на кушетке, опустив голову. Только Саулюкас глянул на меня и сказал:
— А ты ничего не знаешь!
— Тарелку разбил, и отругали, наверно, — ответил я и понял — что-то стряслось.
В доме давно «что-то» творилось — это я замечал, конечно. Вечером отец утыкался в книгу или газету, мама брала работу и закрывалась у меня в комнате. Оба молчали. Разговаривали только со мной, с Саулюсом. Будто не видят друг друга — за целый день ни словечка. Такая была тишина, что я, прочитав полкниги, не мог сказать, ни о ком, ни о чем в ней пишут. Я зажимал ладонями уши, мне было страшно, мне хотелось закричать: «Почему вы молчите?! Хватит молчать, слышите?!» Еще пакостней бывало, когда мама уходила куда-то на весь вечер. Возвращалась в двенадцать, не раньше. Отец вставал из-за стола и, наклонившись, заложив руки за спину, смотрел на нее. У него чудно подергивался подбородок. Мама обходила его как телеграфный столб и спрашивала у меня: «Ужинал?» — «Ага». — «Шел бы спать», — и закрывалась на кухне. Отец курил и забывал стряхнуть пепел в стеклянную рыбу.
И вот Саулюс подошел ко мне.
— Нагнись, чего тебе скажу! Ну, нагнись.
Я подставил ухо, и он свистящим шепотом сказал:
— Мама уходит, вот!
— Куда? — рассмеялся я. — Вернется.
— Дай еще ухо. Мама насовсем уходит. И меня забирает. А ты будешь тут, и папа тут…
Я посмотрел на маму, на отца. Они ничего не сказали. Застыли оба — точь-в-точь фигуры, вылепленные из воска.
— В чем дело? — спросил я.
Они молчали. Только отец вздохнул и как-то вымученно улыбнулся.
— Что такое?! — закричал я.
Мама обернулась от балконной двери. Она смотрела себе под ноги:
— Саулюкас сказал… Это так… Саулюкас сказал правду, Арунас.
Я так и сел. Ноги отяжелели, устал я страшно; все тело вдруг заныло, будто меня долго месили ногами. Мама уходит… Бросает… Я-то знал, что бывает такое — уходят… разводятся. Отец Бенаса тоже ушел. Бенас был еще маленький, когда отец бросил их и стал жить с другой женщиной. «Кто он мне, чужой человек», — говорит Бенас. Но все-таки про отца лучше ему не напоминать. И мама Руты из нашего класса ушла. Рута любит ее, часто ходит к ней в гости. И ненавидит женщину, занявшую мамино место. Рута все грозится, что убежит из дому. Ну, конечно, убежит. Столько раз я слышал — развод, развод… А вот что ЭТО придет и к нам, подумать не мог.
— Почему?
Мама трет ладонью подоконник, не поднимает глаз.
— Почему, мама?
У мамы лицо пошло красными пятнами; вот они и на шее…
— Почему, папа?
Отец разводит руками, потом сплетает пальцы на коленях.
— Пускай она ответит.
Губы у мамы сжаты, мелко трясутся.
— Это трудно… нет, невозможно. Ты не поймешь, Арунас… Когда-нибудь…
— Почему?
— Тебе трудно разобраться в этом, Арунас, лучше ты… Лучше не спрашивай…
Я так и вскипел:
— Думаешь, мама, я еще верю, что детей приносит аист?
Мама испугалась, даже голову подняла.
— Арунас, потише… Саулюкас…
Подошла к Саулюкасу, привлекла его к себе. Он-то еще дурачок, что ему. Покажи леденец, побежит куда хочешь.
— Саулюкас не останется без отца. Есть и будет у него отец. Только мы… в другом месте будем жить… Я иначе не могу… Я долго-долго думала… долго-долго ждала, и мне больше невмоготу…
Мама оправдывалась, как нашалившая девчонка. Противно стало на нее смотреть, я отвернулся. Поделили нас — Саулюкаса и меня — как стулья: этот тебе, а этот мне. Вот не думал, что взрослые, которые всегда считают себя мудрыми и непогрешимыми, могут вдруг превратиться в последнюю тряпку и забыть звонкие слова, которые они так часто повторяли: благородство, истина, мужество, совесть и тэ дэ и тэ пэ…
— Когда-нибудь ты поймешь, Арунас, Я надеюсь, что ты меня поймешь… Человеку ведь нужно не только… Человеку нужно много чего, все нужно, если он хочет…
Отец вскочил. Наклонив голову и сжав кулаки, он бросился к кухонной двери. Резко повернулся, застыл посреди комнаты, замахал руками, как утопающий.
— Стар я для тебя! Стар!.. — просипел сквозь зубы, закашлялся и снова плюхнулся на кушетку.
Мама ответила спокойно и твердо:
— Нет, ты все такой же. О, если бы ты…
Отец втянул голову в плечи.
— Знаю, чего тебе надо!..
— Не начинай… Саулюкас…
За Саулюкаса мама пряталась, как за каменную стену, об него, будто волны, разбивались все слова отца.
Без конца тянулись вечерние часы. Мама собирала одежду, совала в прозрачные мешочки туфли, укладывала огромный кожаный чемодан. Все она делала медленно, не спеша, словно давно продумала каждый свой шаг. Потом отнесла отцу постель и сказала:
