Мы перестали понимать, что же делает Ромас, и скоро нам это надоело. Когда однажды он позвал нас помочь ему, мы отбрили:
— Нашел дураков!
Больше Ромас нас не приглашал, а мы стали над ним посмеиваться: «Все мудришь, ученый?» Он не обижался. И вот изменившийся, невнятный голос Наглиса:
— Ромас… он… он убился! Как вдарит!..
Словно бомба взорвалась в классе. Лица у всех вытянулись, глаза полезли на лоб. Юрате пискнула: «Боже мой!» и испуганно замолчала.
Все мы уставились на Жирафу. Она сделала шаг, пошатнулась и привалилась спиной к косяку окна.
— Ты… ты… точно знаешь?
Жирафа едва держалась на ногах, она бы села, но в наших классах стульев для учителей нет.
— Я обещал к нему зайти, — говорил Наглис. — Он хотел мне показать… И опоздал. А когда пришел, он уже…
Учительница судорожно вздохнула.
Мы долго молчали.
Вечером, после уроков (учились мы тогда во второй смене) всем классом побежали на Узкую улицу. У деревянного дома толпились ученики нашей школы и наперебой рассказывали, как это случилось.
— Ромас хотел гранату сделать.
— Будет врать.
— Правда. Он бы в школу принес. Хорошо, что один…
— Дурак, он опыты ставил!
— Соединил бертолетовую соль с водой.
— Бертолетовая соль с водой не взрывается.
— Ну, не знаю с чем, а как соединил, тут только — бабах! Окна вышибло.
— А где он эту соль достал?
— В школьном кабинете.
— Не знаешь, так заткнись и не заливай.
— Когда его привезут?
— Может, только завтра…
— Вскрытие будут делать…
Все болтали, и никто ничего точно не знал.
Назавтра тоже наговорили всякого. Рассказывали, что директриса хотела устроить панихиду в школе, но мать не согласилась. «Разве у ребенка нет своего дома? Где родился, где рос, оттуда и в последний путь отправится».
В последний путь… Я все не мог поверить, что Ромаса больше нет. Я же его видел совершенно ясно и даже слышал его голос. Это какая-то ошибка! Кто-то сбрехнул, а мы сдуру поверили. Мы ведь доверчивые. Но почему девочки плетут венок? Нет, это не Ромасу. Это кому-то, кому-то… Я сейчас же пойду на Узкую, в деревянный дом, и увижу, что Ромас сидит за столом, заваленным катушками, конденсаторами, моточками проводов, пузырьками, коробочками, пробирками. Он будет делать что-то непонятное, а я буду следить за его руками, знающими, что взять и куда положить… Я найду Ромаса, надо только сходить…
И я нашел… Коричневый длинный гроб. Горшки с хризантемами и букеты астр. И кучку людей у двери. Они молчали, сжав губы, и слушали, как отчаянно рыдает женщина. В головах гроба горели две свечи и стояло черное распятие. Со стены, с маленькой фотографии, спокойно и задумчиво глядел Ромас.
Гроб был закрыт. Большой гроб. Нет, он пуст! Это пустой гроб! Почему вы толпитесь здесь, люди? Почему вы поставили пустой большой гроб и нанесли цветов? Почему зажгли свечи? Ведь Ромас жив. Он скоро придет, он прибежит со двора и рассмеется. Вот он уже идет. Слышны шаги, его рука касается моего плеча… Я вздрагиваю и едва не кричу. Боюсь обернуться. Чувствую, как рука давит мое плечо, как впиваются пальцы…
— Арунас… — слышу я шепот.
Это наша Жирафа, она держит большую корзину с цветами.
— Подержи, Арунас, — она подала мне корзину. — Или лучше давай поставим. Пойдем.
Мы подошли к гробу, поставили цветы. Учительница постояла, склонив голову перед своим учеником. Потом обернулась, украдкой поднесла руку к глазам и отошла к двери.
В четверг, в три часа, мы собирались проводить Ромаса на кладбище. На первом уроке сидели как никогда тихо. Историчка никого не вызывала в тот день, рассказывала что-то о реформах Петра Первого. Но мы не слышали ее. Мы ждали звонка. Звонок что-то запаздывал. Было уже без двадцати три…
— Почему нет звонка? Может, забыли?
— Ждите, — успокаивала нас историчка, то и дело поглядывая на часики.
Мы ждали.
Только позднее, связав воедино все ниточки, я понял, почему запаздывал звонок. Все разворачивалось примерно так.
В тот день директриса узнала, что на похороны Ромаса приглашен ксендз. Не передоверив никому такое дело, она сама сбегала на Узкую.
— Мне неудобно… простите великодушно… Правда ли это, что у вас будет священнослужитель? — спросила она у мамы Ромаса.
— Будет.
— Ромас — комсомолец.
— Его уже нет, мне так хочется.
— Разве нельзя обойтись без ксендза? Если это так для вас важно, пусть он заранее освятит могилу.
— Я сделаю так, как сочту нужным.
Директриса понеслась на всех парах в школу и велела дежурной уборщице не звонить на перемену, пока она сама не скажет. Заперлась в кабинете, схватилась руками за голову. Что же делать?! Посоветоваться с завучами, с учителями? Нет, не они же будут отвечать, если что! Отвечать-то ей, директору.
Сняла телефонную трубку.
— Районо слушает.
Изложила дело и спросила:
— Как же нам быть?
На другом конце провода мужской голос что-то мекал. Наконец изрек:
— Надо согласовать. Доложу.
Районо трубку не вешало. Согласовывало… И наконец:
— Не советуем!
— Спасибо. И я так думала, — торопливо ответила директриса и бросилась в дверь.
А мы все еще ждали звонка. Было уже без десяти три…
Открылась дверь, и устало вошла директриса.
