— Нет, почему… Но тебе же спать пора.
— А может, я не сплю… Ты знаешь, я теперь совсем не засыпаю!.. — Голос задрожал, но отец совладал с собой, уцепился руками за кушетку и горько усмехнулся. — Это, конечно, никого не волнует. Сам виноват. Наверно, сам… Что твоя мать ушла и тебя бросила… Может, сам виноват… Не мог же я подумать, что возьмет и… Я думал, семейные узы… думал, есть такие узы, которые не разрубишь топором. А она разрубила!
— Хватит папа! — крикнул я. — Если ты об этом хотел говорить, то я пошел спать!
— Подожди… Мать, какая она ни есть — это твоя мать!
— Не говори о ней, прошу, а то я, честно, слушать не могу…
Нет, это еще не запланированная тема собеседования. Это всего лишь вступление, которое я по-хамски оборвал.
— Вот о чем я хотел у тебя спросить… — помолчав, заговорил отец: — Что ты о себе думаешь, когда так живешь?
Я рассмеялся и тут же замолк, чтоб не дергать отца зазря.
— Ничего.
— Ничего… Значит, ничего. Так я и думал — ничего ты о себе не думаешь. Вчера вернулся в двенадцать, сегодня в одиннадцать. А уроки, учеба? В дневнике — двойки, замечания. И ничего…
— Ничего.
— Ты потому ничего не думаешь, что всем обеспечен, только птичьего молока недостает.
От этих нравоучений я всегда зверею.
— А как же, в прошлом все было по-другому…
— Что ты смыслишь в прошлом? Я в школу в деревянных башмаках ходил!..
— Я бы тоже ходил, только их уже нету.
— Не паясничай! Чтоб скопить на книги, я питался одним хлебом, а то картошку в мундире обмакну в соль и ем.
— А теперь книги дешевые и за учебу не надо…
— Молчать! Мы не о танцульках думали, не о выпивке. В годы оккупации мы рисковали жизнью, взяли в руки оружие… Ухмыляешься! Не нравится, да? Всем вам не нравится, когда правда глаза колет.
— Вы эту свою правду, бывает, так затаскаете, что хоть уши затыкай.
Отец дернулся, вскочил и пошатнулся даже — не знал, что сказать да за что ухватиться. Снова сел и весь как-то обмяк.
— Остроумно, сын. Да-да. Остроумно и трогает до слез… — Он просто давился горькими словами. — Мой сын бросает вызов старшему поколению. Ему наплевать, что мы вынесли на своих плечах… что боролись… Наплевать, да?!
Отец задыхался, будто его душили; на уголках губ блеснули белые пузырьки пены. Мне бы промолчать, ничего бы не ответить, но меня уже несло, я просто не мог остановиться:
— Наплевать! На всех, которые сейчас пристрастились пускать мыльные пузыри!
Отец сжался, как бы ушел в скорлупу. Так и застыл, сгорбившись, замолчал. И оттого, что я так легко скрутил его, мне стало еще поганей на душе.
— Наплевать! — повторил я, чтоб лишний раз уколоть отца, и тот негромко ответил:
— Хорошо, что нас не слышат… Со стыда бы сгорел.
— Мол, сыночек не топает по следам отца? Ха, ха… А может, я хочу свои следы оставить!
— Следы грязных ног. Грязных ног…
Странное дело, но в этот миг мне показалось, что я и впрямь стою заляпанный с головы до ног грязью, что с моей куртки, с кончиков пальцев капает черная липучая грязь. Медленно сжал пальцы. Ладони влажные и холодные. Холодный пот стекает по лицу, по спине.
Ночью отец метался, вставал, курил. Я тоже не мог заснуть. В ушах зудел вопрос отца — что ты о себе думаешь? Неужели я, правда, не думаю? Может, привык, чтоб другие думали за меня? Чтоб другие давали, а я брал. Да еще ныл: почему не мне первому? Почему так мало, почему не так, как я хочу? Я… Кто же этот — «я»? Мне скоро стукнет семнадцать — но кто же я, все-таки?
— …Его дома нет, — директриса швырнула трубку и вопросительным взглядом пригвоздила меня к стене.
Я представил отца, как он сидит в приемной поликлиники, прижав руку к груди под пиджаком. Совсем седой. Я только сегодня утром заметил, как быстро он седеет и стареет. «Не знаю, что со мной, но вот тут ноет», — пожаловался он тихонько, будто сказал: «У тебя рубашка грязная, переоденься». Вроде и не было вчерашнего разговора. Завтракали мы стоя. Он все отхлебывал чай, и когда я спросил, почему он ничего не ест, ответил: «Не хочется. Потом». Мне тоже не хотелось есть, но я жевал через силу, чуть ли не пальцем в рот запихивал, и все подбирал слова, пытался выдавить: «Тебя в школу вызывают…» Но отец обмолвился: «Придется в поликлинику заглянуть, пускай посмотрят». На землистом лице и в тусклых глазах проглядывало страдание, и я побоялся усугубить его. У меня ведь сплошные крайности: то я нахален и груб, а то мягок, даже сентиментален. Что это — трудности роста?
Из дома мы вышли вместе. Во дворе расстались. Я поглядел на сутулую спину отца и подумал: «Ползет, как на похоронах».
— Мы, кажется, договаривались, что ваш отец придет? — спросила директриса, явно не зная, как со мной быть.
— Он, наверное, уже в пути, — сказал я, чтоб успокоить женщину и побыстрей вырваться из этой клетки. Но директриса решила вернуться к нашему предыдущему разговору.
— Вы, разумеется, сделали выводы?
— Да, конечно.
— Тогда скажите, кто вас подбил на такое мероприятие, как газета?
Она была ласкова, как лиса. Даже дружески улыбнулась.
— Кто-нибудь намекнул, предложил?.. Может, кто из взрослых?..
— Я сам. И пустая болтовня на собраниях.
— Что вы хотите этим сказать?
