— Я должен тебе сказать. Я должен, Арунас, только не знаю как… Я хотел одного — чтоб у молодых, у детей было прошлое. Чтобы они его уважали. Чтоб знали: их отцы свято верили в то, за что клали головы. А больше всего хотел, чтоб верил ты, сын.
Мне показалось, что отец оправдывается передо мной. Но если он чувствует свою правоту, почему он оправдывается?..
— Друзья-партизаны говорили бы о подвигах. Друзей уже нет. Они не расскажут.
— И ты обо всем этом рассказываешь, как будто ты сам?..
Отец втянул голову, словно опасаясь удара.
— Я партизанил, и я имею право сказать — мы сражались! А погибших я не обкрадывал. Я рассказывал о них и за них. Для себя я ведь не хотел ничего.
Отец как-то подобрался, ощущая свою правоту, потом прижал правую руку к груди, подержал так.
— У меня давно болит вот здесь, в груди… Я знал, что здоровье у меня… что, как ни верти, а придется лечь…
— Ты знал, папа? — Я хватаю его теплую руку; значит, он чувствовал, что к нему подкрадывается болезнь, и боялся даже себе признаться в этом?
— Я одного только хотел — подробней рассказать о нашем отряде. Я говорил о друзьях, которых знал. И молодежь теперь уже знает, что был такой Дарюс, молодежь знает, каким он был. Я все время думаю о нем. Ему было шестнадцать, когда он пришел в отряд… Ты слышишь, сынок?
Я понял намек отца. Вздрогнул и до боли сжал кулаки. Если бы пришлось, разве я бы не взял в руки оружие? Ты не думай, отец…
Отец прислонился спиной к стене. Долго смотрел себе под ноги, потом, вздрогнув всем телом, уставился на плакат: «Рак — излечимая болезнь». Прижал руки к груди, словно утоляя боль.
— Врач, — прошептал он.
Сердито покосившись на нас, врач исчез в открытой двери.
— Ругаться будет. Ты иди, Арунас. Я вечером позвоню. Будешь?
Он спросил у меня, буду ли я вечером дома.
— Позвони, папа, — сказал я и подумал: «А буду ли я вечером дома?»
Ласково прикоснувшись к моему плечу, отец отошел. Потом остановился, постоял немножко, вернулся.
— Завтра приходи. Завтра воскресенье, пускают с одиннадцати. И принеси мне сигареты.
— Тебе же нельзя курить.
— Мало чего… Принеси.
Он торопливо удалился, шаркая шлепанцами, его негромкие шаги растаяли в утреннем гуле больницы.
Медленно, на подгибающихся ногах, я спустился по лестнице и остановился во дворе. Поднял голову к окнам больницы, словно меня позвали. В одном из окон мелькнуло лицо отца. Отец провожал меня внимательным взглядом. Я поднял руку — такую тяжелую, безжизненную — и помахал ему. «До завтрашнего утра, папа!»
«Рак — излечимая болезнь…»
Дорожка аккуратно подметена. Ни одного листочка. Слышен какой-то смутный звук — ж-жих, ж-жих! И в конце дорожки, под молодым каштаном, я увидел мешковатого верзилу — дворника, который раньше подметал дорожки — он лупил палкой по веткам дерева. Замахнется и ударит изо всех сил. Листья летают, парят. Падают, раскалываются каштаны. Высокие сапоги раздавливают их, будто каштаны живые. Ж-жих, ж-жих! — лупит палка по охряным листьям, облепившим густые красивые ветки.
— Что вы делаете?
Он не услышал меня. Ж-жих, ж-жих!
— Что вы делаете?
Дворник оглянулся, в поднятых руках у него — палка. Уставился на меня непонимающе, как на ненормального.
— Зачем вы бьете?
— А все равно упадут, — убежденно ответил он и жутковато рассмеялся. — Раньше или позже — один конец.
И снова бацнул палкой по сучьям. Обернулся и добавил:
— Ждешь не дождешься, пока сами… Поскорей бы на помойку. Всю дорожку загадили!..
Ж-жих! Ж-жих!
Я выбежал со двора, обнесенного высокой железной оградой.
«Раньше или позже — один конец», — гремели в ушах слова и раздавался жутковатый шорох листвы: ж-жих, ж-жих…
…Телефон стрекочет автоматной очередью, я вскакиваю, открыв рот и вытаращив глаза. Меня ищут! Или это дверной звонок? Может, сразу пришли забрать!
Снова телефон. Повелительный, требовательный, угрожающий трезвон. «Где ты был этой ночью?» — спросят. Но я ведь нигде не был. Этой ночью ничего не случилось, и ничего я не знаю. «Мы тебе напомним. Напомним каждый твой шаг». Конечно, они напомнят. Они уж напомнят. «Ты все время обвинял других, кого теперь обвинишь? Кого обвинишь?..» — «Я никогда не думал… Я слишком мало думал…» — «Может, скажешь — не сам виноват? Скажешь, не сам ты исподволь катился к этому?..»
А может, отец звонит?
Поднимаю трубку и торопливо отзываюсь:
— Алло! Это я…
Короткая пауза.
— Почему ты не на уроках, Арунас?
Женский голос. Знакомый… Жирафа!
— Что-нибудь случилось с тобой, Арунас?
— Со мной? Ничего, что со мной может?..
— Почему ты дома?
Почему я дома? Почему я сижу здесь и жду? Чего я жду?
— Арунас…
Голос у Жирафы усталый, но спокойный — она все еще верит в меня, не теряет надежды.
— Арунас, это правда, что «Арберон» — имена вашей четверки?
Арберон? Какой еще Арберон? Нет никакого Арберона. Это был домик, построенный из детских кубиков. Развалился. Нет его и не будет никогда.
— Арунас…
Мы хотим быть взрослыми, а все еще играем в детские игры.
— Сейчас кончится второй урок.
— Я приду, я обещаю.
