— Может, не придут?
— Кто их знает, — отозвалась Гинте. — Лучше давай-ка выпьем еще по одной.
Забулькала брага.
— У меня уже все кругом идет.
— Я тоже пьяная.
— Наверно, не придут.
По дому растекался ядовитый запах северного древа. Кто-то топтался в саду, и от него разило самогоном. Мама и Гинте напевали тихонько, и я, почувствовав себя одиноким и покинутым, выскользнул к ним в кухню и зачерпнул кружечку поминальной браги.
Ноги ослабели, зато в глазах посветлело, кто-то, воняющий самогоном, убежал прямо по снегу в сторону леса, я прекрасно видел в темноте все углы и точно знал, что поблизости нет того северного древа, которое совсем было распустило почки.
Мы пели уже втроем, я, видимо, громче всех, потому что меня все время одергивали. Не могли они понять, что весело и под хмельком перетерпел я тогда ночь, во время которой «укрепилась власть».
Мама, вытирая посуду, так и сказала в новогоднее утро:
— Может, не станут больше шастать? Власть укрепилась, на что им теперь рассчитывать?
Потом спросила Гинте:
— Куда это ты удрала на рассвете?
— Скотину посмотреть.
— Что-нибудь стряслось, что так задержалась?
Гинте засмеялась, подхватила помойное ведро и выскочила во двор.
Я оделся и пошел следом.
Утро было холодное и тихое — первое утро укрепившейся власти. На яблоне сидела стайка снегирей, я стукнул черенком метлы по стволу, они вспорхнули, но отлетели недалеко — на другую яблоню — не птицы, а красненькие яблоки.
— Доводилось тебе когда-нибудь видеть маленького мокрого теленочка?
Гинте в тулупе и валенках стояла у хлева, держа в руках большую охапку сена, ну какая она там учительница?!
— Скоро увидишь, может, еще этой ночью.
— А почему он будет мокрым?
— Думаешь, ты на свет сухим появился?
— Пойду книги полистаю, — засмущался я.
Одной из книг в шкафу явно недоставало. В этом месте зияла черная щель. Потеряв товарища, классики были растеряны, покосились, в их шеренге чувствовалось тревожное ожидание — неужто началась мобилизация классиков? Я вспомнил того ночного бродягу, от которого несло самогоном, выскочил во двор и, проваливаясь до колен в сугробах, обежал вокруг школы. И в самом деле — были следы. Они тянулись от дверей школы к дыре в садовой ограде, а за ней — через поле, в сторону далекой усадьбы. Там из трубы прямо в небо поднимался дымок.
— Приходили! — закричал я, вбежав на кухню.
— Кто приходил? — спросила мама.
— Воры! Книгу унесли.
— Что унесли?
— Книгу!
— Только одну?
Вошла Гинте и стала накрывать стол к обеду. Мама помогала ей.
— Ты запираешь на ночь-то?
— Зачем? Придут — с мясом вырвут.
— Посмотри хорошенько, может, правда, чего не хватает.
— Книги не хватает! — снова закричал я.
— Хватит тебе и тех, которые остались, — усмехнулась Гинте.
Ночью меня разбудила какая-то возня в углу, где спала мама. Она быстро оделась и вышла. В окно было видно — направилась в хлев, прямоугольник его распахнутой двери блекло светился, и за ним мельтешили какие-то тени. Я тоже оделся.
— Не бойся, это моя сестра, — уже во дворе услышал я голос Гинте.
В хлеву горела засиженная мухами «летучая мышь». Гинте на корточках присела около лежащей на соломе коровы, а возле коровьей морды слабо копошилось и дышало что-то коричневое и влажное, и корова вылизывала это что-то своим языком.
— Может, нехорошо, что лижет, заразит еще? — спросила мама.
— Пусть полижет, пусть кровушку ему поразгонит, — ответил худой бородатый дядька с голыми по локоть окровавленными руками. И тут заметил меня. В глазах у него отразился язычок слабого огонька «летучей мыши». — А это еще кто такой?
— Ты чего вскочил, чего? — набросилась на меня Гинте.
— Значит, это и есть тот теленочек? — спросил я.
Взгляд Гинте оторвался от меня и устремился к бородачу, потом она снова обернулась ко мне — казалось, не знает, за что хвататься. Я посмотрел на маму.
— Не трепли языком, не будь бабой, — сказала она и легонько толкнула меня к двери, я вернулся в дом, разделся и прилип к окну.
Вскоре дверь хлева стала черной, и во двор вышли три фигуры. Одна из них свернула в сторону сада, но другая догнала ее, вцепилась в рукав и потянула назад. Третья фигура стояла и ждала. Наконец все трое двинулись в одном направлении, хлопнула дверь, в комнату из кухни проникли свет и голоса. Слышнее всего был голос Гинте.
— Прежде всего умойся, нет, чистое это, на-ка, вытирайся. Как бы я без тебя? Толковал мне Верикас, толковал, а как до дела дошло — хоть волком вой, беги в поля и кричи. Может, кружку браги? Еще одну? А может, третью, может, и третья поместится?
— Пойду я, — сказал мужчина.
