— Не бойся, сестренка, — сказала моя мать Гинте, наблюдая в окно, как представитель власти переходит от одного двора к другому. — Велели — он и разнюхивает. Ведь тот крови не проливал, ни кулаком, ни белоповязочником не был, за что же тебя таскать?
— Мне все равно, — ответила Гинте, сидевшая в кухне у стола, положив руки на пеструю клеенку.
Она таяла на глазах. Ее кровь замерзала.
Представитель власти успел пройти по тропинке в самый последний момент. Когда он лез через дыру в ограде, на его шапку с козырьком опустились первые хлопья. Когда он отряхивал полуботинки на ступеньках школьного крыльца, снег шел уже вовсю, а когда разувался в кухне и ставил обувь к печке, в окно уже и хлева было не разглядеть. Тропинка умерла быстро и тихо, даже не простонала.
Представитель власти стоял в дверях, большой палец правой ноги белел через дырку в носке. Он смотрел на Гинте. А я не спускал глаз с него, ожидая, что станет он делать со своей властью. Гинте, положив руки на клеенку, не смотрела никуда. Представитель власти начал так:
— Извините, что явился без приглашения, но я должен вам сказать, что вы очень красивы.
Гинте обернулась.
— Что вы должны сказать?
Услышав, что она отозвалась, незваный гость снял куртку, повесил на гвоздик, сел за стол против Гинте и ступней одной ноги прикрыл голый палец на другой ноге.
— Не только как женщина красивы. Когда я шел сюда, то даже не знал, какая вы, хотя, признаться, думал, каким должно быть лицо у человека с такой красивой душой.
— Я думаю, вы пришли не только сказать это, но и спросить кое о чем, — безразлично произнесла Гинте.
Представитель власти улыбнулся. Он был немногим старше ее.
— Знаете, что бы я сделал, явись он в Пасвалис?
— Арестовали бы?
— Возможно, — усмехнулся он. — Задержал бы, пока не узнал того, что узнал сейчас в Тарпумишкяй.
— А потом?
— Потом послал бы его фотографироваться.
— Для чего? Чтобы выслать в Сибирь?
— Для паспорта.
Руки Гинте соскользнули с клеенки и исчезли под столом. Кровь у нее уже настолько застыла, что она лишь так и смогла выразить свой ужас.
— Для какого паспорта?
— Для нашего, а для какого же еще?
— Не верю! — в голосе Гинте наконец возникла живая нотка, и она впервые посмотрела на посетителя.
— Даю вам честное слово, — глядя ей в глаза, сказал представитель власти.
Его честное слово было как вчерашняя дата под документом, подписанным сегодня. Вчера он еще имел бы силу. Сегодня — это ненужная бумажка о праве собственности на строение, единственная вещь, вынесенная из охваченного пожаром дома.
Кому нужен он, этот документ, когда от собственности остались разве что печка с трубой?
— Что вы могли узнать у местных крестьян? — спросила Гинте (его честное слово она сложила, как бумажку, и отодвинула в сторону). — Они же ничего не знали. Они видели его могилу. Одни — в Америке, другие — в Австралии.
— Вы не здешняя, — ответил представитель власти. — Если хотите стать в Тарпумишкяй своей, вам еще надо пройти большую науку. Они знали все.
— И почему он в погребе сидел?
— Все.
— И что дал обет выйти лишь тогда, когда Литва вернется в свое сердце?
— Это и есть то главное, что они знали.
— Откуда?
— Может, от его матери? А может, был еще один человек, близкий ему?
— Не было такого, — вздрогнула Гинте.
— Тогда от матери, меня это нисколько не волнует. Важно одно — они знали. Знали и сохранили его до того времени, когда он смог выйти. Сами для себя сохранили…
— Не понимаю, чему вы так радуетесь? Что он умер?
Представитель власти не мог сдержать улыбки.
— Тому, что он вернулся. Ответьте мне — вы хорошо представляли себе его жизнь?
Гинте молчала. Потом сказала:
— Приблизительно.
— Я тоже — приблизительно. И вас я понимаю только приблизительно. И вы меня, наверно, тоже. А может, и не требуется особой точности? Сердцем понимаешь, а умом? Ну его, этот ум!
— Он умер, как святой, — прошептала Гинте.
— То-то и оно, — кивнул представитель власти. — Странное дело, накрываешь стол кумачом, ставишь графин чистейшей воды, толкуешь с людьми от всей души, но пока их святой в погребе — все они в погребе, их души в погребе. Теперь уже все записано и на счетах подбито, через неделю-другую не останется лесных и начнется жизнь.
— У вас есть жена? — спросила Гинте.
Он постарался еще сильнее придавить ступней голый палец.
— Устала она от меня.
— Умерла?
— Бросила.
— Принеси-ка шкатулку с нитками, — велела мне Гинте.
— Однако факты…
— Совершившиеся факты — возможно, хотя гораздо реже, чем ты полагаешь. А несовершившиеся? История — это банк нереализованных возможностей, именно в них человеку зачастую приходится искать моральную компенсацию…
— И когда же вы все это придумали?
— Тогда, когда у меня было много времени для раздумий.
Это был первый намек на одиннадцатилетнее затворничество в погребе. И единственный. Едва уловимый гул, подобный слуховой галлюцинации.
— Может, пойдем? Гинте, небось, уже постелила.
Я ответил, что посижу еще.
Он зашагал через двор. Консул древней истории в Тарпумишкяйской восьмилетке. Оглохший и хмельной от домашнего пива Бетховен. Муляж легенды, бытовой ее вариант.
И скрылся в черном проеме.
