Эта история о человеке, чей дар был настолько прекрасен, настолько велик и неподвластен чьему-либо пониманию, что обратил целый мир, безжалостный и беспощадный, против него самого. Обрушил всю сумасшедшую злость, сметающую последние светлые блики воспоминаний, уничтожив все, что он имел и к чему стремился… Или открыв нечто неизведанное?..
Лица.
Однажды в яркий солнечный день с высоко поднятым зажженным фонарем Диоген ходил по улицам города и пристально вглядывался в лица людей. "Кого ищешь, Диоген?" – спрашивали его. "Ищу человека", – отвечал Диоген.
О! Как чудно порой бывает пронестись по горящим верхушкам деревьев, взбудоражив стайку золотых листьев; пробежать по плывущей в солнечном свете набережной, вздувая парусами плащи прохожих; пролететь над речной гладью, оставляя за собой мелкую рябь и запутаться, наконец, в снастях судов, отдыхая и медленно раскачиваясь над неторопливыми волнами. Славно гулять по большому городу, живущему своей неторопливой, полной жизнью, подметать листьями улицы, качаться на ветвях старой сосны; или вдруг вырвать бумажки из рук какого-нибудь важного господина, надутого, как резиновый мячик, а потом наблюдать, как он, громко крича, подпрыгивает, словно этот же мячик и ловит свои бумажки, разлетевшиеся, как стайка перепуганных бабочек. А, может, сорвать шляпку с головы напыщенной дамы и, легонько погоняя убор вперед, смотреть, как кокетка забавно перебирает своими маленькими каблучками.
Но всего более я люблю одно место, где жил когда-то Художник. Вечерами лился мягкий свет из его окна, а сам он, такой сосредоточенный, тихий, седой, склонялся над холстом, и рождались картины. Как любил я, прильнув к окну, наблюдать за танцем его кисти, играть листьями во дворе, а то, швырнуть в окно комком дождя или пошуршать на чердаке. Но ничто не могло отвлечь его в это волшебное время. Тихо мурлыкал он свою песенку да возил кистью по холсту. А я подметал листьями двор и играл на серебряных струнах дождя. Так мы и работали. Художник и Ветер.
Рассказать ли вам, что это был за Художник? О, он не просто рисовал. Казалось, все его существо, вся его душа живет в одной лишь кисти. Мысли, грезы оживали на его холстах. То не краски ложились ровным слоем на картину, то мечты, сны подчинялись воле его руки. И не было человека, который не прервал бы дыхания в восхищенье перед работой Художника. А больше всего он любил рисовать портреты. Они были живыми, они дышали жизнью, и люди на них как будто смеялись и говорили: "Вот он я!" Он умел видеть лица, заглядывать в самую их глубину, и человек выходил таким, каким сам себя видел. Надо ли говорить, какую славу и любовь он заслужил?
Но однажды его дар пропал. Он перестал видеть лица, и ни один портрет не оживал. Злые клеветники заговорили, будто он заключил сделку с самим Демоном, но чем-то прогневил его, и тот забрал свой дар. И люди верили. Кто-то из зависти, а кто-то со скуки. И все отвернулись от него.
А что Художник? Бедняга… Слонялся по городу, словно неживой, отрешенный от мира. И знал, что мир отрекся от него. Завидев его, люди уходили прочь, иные шептались за спиной, а дети швыряли в него камни. Но ничто не возбуждало в нем признаков жизни. Лишь изредка начинал он метаться, как безумец, кидался на прохожих, пристально вглядываясь в каждого, и кричал: "Лица! Я не вижу лиц!" И тогда его били. Камнями, палками, и он, бедный, плелся прочь, а вслед ему кидали ядовитые слова. Но он вновь ничего не видел и не слышал, а лишь вздыхал, иногда останавливался и ронял тихо бледное лицо на сморщенные руки. И тогда текли горячие, живые слезы, и дрожали мягкие седые кудри, а он горько стонал: "Лица…"
А ночью возвращался он в свою комнату, и снова лился дрожащий свет из его окна. Но не было слышно больше той песни, а лишь горячий шепот: "Лица, лица…" И, будто в безумном припадке, лихорадочно плясала кисть, и на холсты ложились лица. Он не видел их у людей, но они рождались в его живом воображении. Злые, испуганные, счастливые, задумчивые, печальные… Порою их было несколько на картине. Одно выходило из другого, они переплетались между собой. Но все они были настоящими, невероятными, прекрасными.
Я не мог более играть листьями под тем окном. Я оставил бедного безумца и так же, без цели, слонялся теперь по городу. Без удовольствия разгонял облака, без наслаждения, а даже со злостью срывал шляпы, рвал плащи, швырял в окна горстями мокрых листьев. Я все думал о несчастном Художнике.
И в один из таких дней я встретил Безликого. Он появился внезапно, как тень, когда я гнул прутья дождя и бросал волнами в борт бедного дрожащего суденышка. Просто стоял и смотрел, как я рвал мокрый плащ с пожилого господина. Затем медленно вытянул тонкую серую руку и коснулся его высокого лба. И тотчас несчастное лицо мужчины озарилось спокойным равнодушием и тихой ненавистью ко всему. Я был удивлен.
– Кто ты? – воскликнул я, обращаясь к тени.
– Масочник, – отвечал Безликий. – Я делаю для людей маски.
– Но зачем? – поразился я.
– Потому, что они им нужны, – все так же спокойно отвечал тот. – Так им удобнее жить.
