Хилари была одной из немногих пациенток, которые разговаривали «осмысленно», и, как и Кэрол, тоже умевшая «осмысленно» поддержать беседу, болтала в основном о мужчинах; но если Кэрол все время говорила о том единственном, который на ней скоро «обженится», то Хилари вспоминала всех тех, кого любила. Хилари было немного за тридцать, у нее были прекрасные золотистые волосы, «мягкие, как у младенца», как она говорила, тонкие губы с крохотными проколами от покусывания, пухлые руки, как будто отлитые из мягкого воска, и гладкие бледные ноги, которые она театрально скрещивала под обтягивающей черной юбкой каждый раз, когда в палату входил доктор Стюард. Она была готова к любви каждого мужчины, даже доктора Стюарда. У нее был один ребенок от Джефри, ее мужа, и еще один от Питера, ее любовника, и она планировала родить ребенка от Гарри, пациента больницы, занимавшего большую часть ее мыслей, которые вырывались на поверхность в виде непрерывного монолога, обращенного ко мне, потому что в общем зале ее соседкой оказалась я; день за днем она сыпала признаниями, на которые я отвечала: «Да, я понимаю, хорошо тебя понимаю, понимаю, что ты чувствуешь», и такова была сила ее навязчивых разговоров, что я оказалась втянутой в чужую жизнь, полную любовных интрижек в чужих постелях, в загородных отелях, двойных виски, побоев, горя и грязи, в оправдание которой с завидным постоянством звучало: «Но я же любила его тогда», сказанное наполовину с удивлением, наполовину с убеждением.
В жизни Хилари значение имело только одно – поиски того самого, кем бы он ни был.
Джефри? Пьяница-шахтер, живущий на западе. Питер? Коммивояжер (в телефонной книге обозначенный как «торговый агент»), продающий костюмы, картины по дереву, закладки, белье, безделушки вроде стеклянных шаров со снегом и японских бумажных цветов, которые раскрываются, как правда, сами собой, если поместить их в наиболее подходящую для этого среду. Гарри? «Полная противоположность Питера. Он тихий, сумрачный и верный». Теперь единственным в ее жизни, убеждала меня Хилари, был Гарри. Она познакомилась с ним на одном из организованных больницей танцевальных вечеров, где часто завязывались романтические отношения, даже посреди энергичного топота солдат герцога Йоркского, посылаемых в галоп на вершину и к подножию холма.
Гарри собирался развестись со своей женой и жениться на Хилари.
«Он знает о моем прошлом и моем пьянстве. Он все понимает».
Казалось, на мгновение она позабыла, что Питер тоже знал о ее прошлом и ее пьянстве и тоже все понимал и обещал развестись с женой. Мне было ее жаль. Она занималась поисками «того самого» так неуклонно, так отчаянно, с такой целеустремленностью, которая сделала бы честь любому ученому в его научных изысканиях, однако спонтанность ее поступков и их неизбежно трагические последствия естественным образом превратили ее в мишень для людей вроде старшей медсестры Бридж и главной медсестры Гласс, которые видели свою миссию в том, чтобы коллекционировать персонажей, которые не «усвоили свой урок» и которым нужно его разъяснить или вдолбить, на худой конец, предложить «измениться».
Иногда, чтобы скоротать время, Хилари пела своим низким, хрипловатым голосом, отчего зал временно наполнялся очарованием ночного ресторана.
И причины петь, что ее сны становятся лучше, у нее были; она начала проявлять сдержанное беспокойство, а это значило, что развязка была близка. Похоже, она проходила через эту стадию каждый раз, и было ощущение, что последовательность фаз и соответствовавших им ритуалов создавали для нее некий изысканный реликварий для хранения удовольствия или форму, в которую будет залито жидкое серебро ее переживаний. Это были декорации для ее любви.
Однажды утром Хилари куда-то пропала из прачечной, куда просилась на дежурство. Меж тем в мужской части больницы потеряли Гарри. Оба были найдены два дня спустя в густых зарослях буша, раскинувшегося на холмах позади больницы.
Это была короткая, холодная и голодная авантюра.
Хилари была помещена в одиночную палату и вынуждена была пройти пытку нотациями мудрой задним числом главной медсестры Гласс, которая проповедовала, что Хилари «сама виновата». Мы видели, как к Кирпичному Дому приближалась высокая сутулая фигура доктора Стюарда, который должен был посетить Хилари, запертую в боковой палате рядом с постоянно сидящими в одиночках Кэтлин и Эсме. Главная медсестра отперла дверь (а такое важное событие требовало присутствия главной медсестры), доктор Стюард вошел и сразу же сконфуженно, в извиняющейся манере начал подготавливать почву для беседы.
«Мне бы не хотелось, чтобы вы, миссис Томас, подумали…»
«Ой да хватит уже, – сказала Хилари. – Я прекрасно понимаю, что вам надо. Мы собирались, но ничего не было. Да и потом, у меня из головы никак не выходил Питер».
