Или это следствие раскола общества и вместе с тем литературы? Мне рассказывали, что несколько известных писателей отказались подписать коллективный некролог, потому что «Леонов – не из нашего союза», ну а уж чтобы проститься пришли – и вовсе ждать не приходилось… Стыдно и больно от сознания чудовищной несправедливости столь суетного подхода к оценке писательского труда! Верится, правда, что по истечении времени политиканство это ничтожное отпадет, как пожухлый лист, и все расставятся, займут свои места в литературе согласно самоценности вклада в нее, а не исходя из того, воевал за белых или за красных, сидел в ГУЛАГе или встречался со Сталиным, был в партии коммунистов или находился в эмиграции.
Хотелось бы верить, что и вкус к истинной литературе в обществе нашем будет падать не беспредельно, что когда-то не с издевкой, а с тоской вспомнит оно свое былое поименование самой читающей страны в мире, что пресловутый «масскульт» потеснится в конце концов перед громадой духа Леонида Леонова, и тогда постижение его станет неизмеримо более массовым.
Но будет все это лишь при одном условии: если будет Россия.
Поспешное и бурное обращение наше во второсортную Америку заставляет вспомнить трагическое признание одного из крупнейших писателей той страны, чем-то близкого, кстати, по складу таланта Леонову, – Уильяма Фолкнера:
«Нет, повторяю, Америке художник не нужен. Америка не нашла для него места – для него, который занимается только проблемами человеческого духа, вместо того чтобы употреблять свою известность на торговлю мылом, или сигаретами, или авторучками, или рекламировать автомобили, морские круизы и курортные отели…»
Вот уж для чего высокий труд Леонова ни при жизни, ни после смерти совершенно непригоден.
– Человек приходит в этот мир с облачком судьбы над головой и уходит прежде, чем облачко развеется.
Вопреки всему верю, что он, русский писатель Леонид Максимович Леонов, никогда не уйдет из этого мира.
Виктор Кожемяко. Я знаю, почти вся ваша многолетняя научная и преподавательская работа была посвящена Шолохову. Читал книги и статьи ваши. Помню, каким событием стала публикация в 1965 году в «Новом мире» Твардовского статьи «Снова о Мелехове», которая шла вразрез с установившейся к тому времени вульгарно-социологической трактовкой «Тихого Дона» и образа главного его, обвинявшегося в «отщепенстве». Вам тогда основательно досталось. Ведь выступили вы против таких официально признанных авторитетов, как Исай Лежнев и Лев Якименко. А их точка зрения, по существу, брала начало в критике Шолохова еще конца 20-х– начала 30-х годов. «Радек обвинял меня в политической неграмотности, в незнании русского мужика и вообще деревни», – вспоминал Михаил Александрович.
Прошли годы. Вот уже кончается столетие, в котором родился и жил автор «Тихого Дона», когда был создан величественный и трагический роман-эпопея о переломном этапе в истории России. Как теперь, перечитывая его, воспринимаете вы правду времени? В чем, на ваш нынешний взгляд, правда Шолохова и ее уроки для нас?
Федор Бирюков. Он родился в девятьсот пятом. «Тогда империя вела войну с японцем и всем далекие мерещились кресты», – напишет о том времени Есенин.
Русская армия терпела поражение. Тыл и без того лихорадило. Началась народная революция. Бунтовали города. Поднималась деревня – пылали помещичьи усадьбы. Страна вступила в ту критическую полосу, когда низы по-старому не хотели жить, а верхи не могли управлять.
В этой грозовой обстановке особую остроту приобрел казачий вопрос. В «Тихом Доне» казаки перед Первой мировой рассуждают:
«– Я, браток, в тысячу девятьсот пятом годе на усмирении был. То-то смеху!
– Война будет – нас опять на усмирения будут гонять.
– Будя! Пущай вольных нанимают. Полиция пущай, а нам кубыть и совестно».
