— Нет, мсье… Нет, это невозможно.
— Почему?
— Нет.
— Этого мало?
— Что вы, мсье! Дело не в этом.
— Тогда в чем же? Дайте же вашу руку. Надеюсь, я не внушаю вам ужас?
Он услыхал прерывистое дыхание старой женщины, и все его сомнения разом проснулись.
— Бланш, я чувствую, что-то неладно. Скажите мне откровенно, почему вы не хотите брать денег?
— Но… я ведь у вас больше не служу.
— А если я попрошу вас вернуться?
— Нет, мсье… Я никогда не вернусь.
— Вы больше не смогли бы жить рядом со мной?
— Нет, мсье. Теперь уже нет.
— Потому что я слепой?
— О! Нет, мсье. Этого у меня и в мыслях не было.
— В таком случае, я не понимаю вас.
— Там мсье сможет наконец отдохнуть. Говорят, климат Вандеи очень полезен, особенно после болезни…
Последние слова она проговорила торопливо и совсем другим тоном, словно обращалась к кому-то третьему. А Эрмантье услыхал у себя за спиной легкое поскрипыванье половицы. Кто-то вошел в комнату и слушал их разговор. Верно, соседка. Стало быть, ему ничего не удастся узнать. Он встал.
— Когда вернусь, обязательно зайду поболтать с вами. Проводите меня, добрая моя Бланш.
Он положил руку ей на плечо и прошел вслед за нею до самой лестницы.
— Будьте осторожны, мсье, — сказала старая женщина, когда он взялся за перила.
Она закрыла дверь, и Эрмантье услыхал скрежет задвижки. Тогда он нагнулся, прислушиваясь. Кто-то торопливо спускался по лестнице. Но задолго до того, как сам он очутился внизу, шаги эти затерялись в уличном шуме.
— Я не ошибся? — спросил он, усаживаясь в машину. — Кто-то шел впереди меня?
— Мужчина? — промолвила Кристиана.
— Не знаю… Вы никого не видели?
Последовало молчание.
— Мсье, должно быть, ослышался, — вмешался Клеман. — Никто, кроме вас, не выходил.
«Бьюик» тронулся в путь.
…Наверху старая Бланш, отпустив занавеску, прошептала:
— Бедный мсье! Счастье, что он ничего не знает. Это было бы слишком ужасно!
Жарко, еще жарче, чем в прошлом году. В аллее сада Эрмантье снимает очки и подставляет свое изуродованное лицо солнцу. Какая радость ощущать кожей этот сухой ветерок, пропитанный запахом меда и роз! С жужжанием пролетают какие-то насекомые, а иногда оса — наверняка оса — начинает кружить вокруг его лица, отыскивая место, куда бы сесть. Он идет по аллее спокойно, засунув руки в карманы и изо всех сил стараясь держаться естественно, не горбиться, но и не запрокидывать голову назад. Самое трудное — шагать, не думая о том, что шагаешь, двигаться вперед, не опасаясь наткнуться на стену. Вначале его преследовал страх перед стеной; ему все время хотелось вытянуть руки вперед, и от этого что-то сжималось в груди. Всем своим существом он испытывал страх, словно напуганный зверь. Можно сколько угодно твердить себе, что никаких препятствий нет, однако колени да и все нутро отказываются повиноваться, обороняются, готовясь отразить болезненный удар. Непрестанно мерещится, будто воздух стал более плотным, словно рядом выросла незримая стена. Эрмантье нередко приходилось останавливаться, чтобы определить свое местонахождение. «Я в двадцати шагах от террасы, ясно. Стало быть, на просторе. Ограда еще далеко». Мало-помалу он приноравливался. Шел на слух. Как только гравий переставал скрипеть под ногами, он понимал, что свернул с дороги и угодил в цветник. Ему никак не удавалось идти по прямой, он все время забирал влево, точно сбившийся с курса парусник. Любая прогулка по саду превращалась в изнурительное путешествие.
