- После разговора с адмиралом, - сказал мне Гузненков, - Колосов и Калаганский до того осмелели, что сразу попросили у командующего поощрения.
Я насторожился. Это непохоже на молодых, очень скромных разведчиков, раненных в последней схватке. Гузненков меня успокоил:
- Мы, говорят они командующему, ранены легко. А потому прикажите, товарищ адмирал, не отправлять нас в далекий тыл. В базе, у моря, рядом с отрядом, мы быстро поправимся. И адмирал обещал за них похлопотать.
6
Нас ждали новые боевые задания.
Здесь, на Крестовом, осталось только сделать два дела:
эвакуировать пленных, которые уже похоронили всех убитых егерей - их оказалось свыше ста человек, - и похоронить своих товарищей.
Гузненков ведет меня в долину, где построены все разведчики, чтобы отдать последнюю дань товарищам, павшим в бою на мысе Крестовый. Вот они, друзья наши, лежат в один ряд у большой свежевыкопанной могилы. Мертвые лица обращены на северо-запад, где высится угрюмая скала Крестового.
Первым лежал богатырь отряда Иван Лысенко. Русый чуб выбился из-под шлема, большие руки скрещены на широкой груди. Много свинца, должно быть, приняла эта грудь, пока перестало биться неукротимое и живучее матросское сердце. Сурово сомкнут рот... А ведь ждал Лысенко того близкого часа, когда сможет с чистой совестью попросить у меня и у Гузненкова рекомендацию в партию. Не дождался... Но погиб как коммунист! Иван Лысенко заслужил это звание, как заслужил и самой высокой награды Родины. Когда под огнем врага он взвалил на себя крестовину проволочного заграждения, то знал, на какой смертельный риск идет, чтобы снасти много других жизней.
Рядом с Лысенко лежал ветеран отряда, наш "старейшина" - главстаршина Анатолий Баринов. В базе жена и двое детей Баринова ждут возвращения мужа и отца. Маленький сынишка Баринова, тоже Толя, часто приходил к нам в гости. Разведчики называли его сынком отряда... Пшеничных говорил Баринову: "С нами, Анатолий, ничего худого не случится, потому что дома ждут нас семьи": И вот Андрей Пшеничных стоит в строю и, не отрывая взгляда, смотрит на Анатолия Баринова. Худое, рябоватое лицо Андрея потемнело и будто сведено судорогой. Глаза красные, воспаленные и, кажется, появись в этих глазах слеза, она закипела бы и испарилась... Я теперь понимаю, откуда у Андрея Пшеничных взялась неистовая ярость в рукопашных схватках с егерями...
Как погибли вместе, так и лежат рядком доктор отряда лейтенант медицинской службы Алексей Ильич Луппов и старший матрос Павел Смирнов. А за ними Владимир Фатькин... Эх, Володя, до чего ты и мертвый красив! В твоем матросском рундучке хранится последнее материнское письмо, которое прочел ты нам на собрании. Легче принять еще один тяжелый бой, чем ответить матери Володи Фатькина...
А последним в ряду лежал комсорг отряда старшина второй статьи Манин. Перед рейдом на Крестовый Манину вручили орден за первый поход к Варангер-фьорду. "Манину Александру Васильевичу" было напечатано в Указе о награждении. Мичман Никандров беззлобно подтрунивал над Маниным: "Ну, какой ты Александр Васильевич? Ты - Сашка! Сашка Манин, наш комсорг! А в газете, должно быть, опечатка". - "Со мною, мичман, опечатки в жизни не бывает, - степенно возразил Манин. - Когда Сашка, а когда и Александр Васильевич!"
...Проходят пять, десять минут, а мы все стоим над свежевыкопанной могилой. Нет силы отдать приказ на погребение. Но гул далекого боя зовет вперед. Если бы мертвые могли заговорить, они бы сейчас нас поторопили.
Мы обмениваемся взглядами с Иваном Ивановичем. Гузненков понимает мое состояние и сам произносит короткую речь.
- Заряжай!
Подняты вверх стволы автоматов и винтовок, они нацелены на вершину мыса Крестового, где, уткнувшись вниз стволами своих пушек, стоит разгромленная батарея.
Мимо идут пленные егеря. Враги видят десять убитых советских разведчиков, и они помнят, сколько похоронили своих.
Егеря срывают с голов картузы, прижимают руки к бедрам и строевым шагом проходят мимо могилы.
- Огонь!
Гремит салют.
Небо озаряется вспышками ракет, и мерцающий их свет последний раз ложится на лица погибших.
Живые берут в горячие ладони горсти холодной влажной земли.
- Наша! - слышу я сдавленный голос Ивана Гузненкова. - Русская, печенгская земля...
7
Удар следовал за ударом. С суши, с моря и с воздуха. Рушилась вся оборона неприятеля в Заполярье. Овладев Печенгой, советские войска устремились к норвежскому порту Киркенес. Уже форсирована последняя водная преграда к Киркенесу - Бьек-фьорд. Отовсюду поступают донесения о бесчинствах гитлеровцев в Северной Норвегии. Озлобленные бессилием остановить наступление советских войск, гитлеровцы взрывают мосты, жгут населенные пункты, угоняют на запад мирное население и увозят в Германию награбленное добро.
Командующий приказал нашему отряду высадиться на побережье Варангер-фьорда, выйти на основную коммуникацию противника и принять все меры для спасения имущества норвежцев.
И вот мы снова на полуострове Варангер, в знакомых местах, куда ходили осенью прошлого года и где знают о "сурте дьяволе".
