Сегодня на рассвете второй батальон штыковым ударом взял деревню Галицы, ворвался в окопы… И всего двое убитых и десяток раненых. Что значит порыв! Я их остановил, а то могли бы зарваться. А у меня фланг висит, и резервов… — он наклонился к уху Алексея и прошептал, дирижируя рукой: — А ни одного человека. А Верро без боя белые не отдадут. Станция, склады, город, дорога на Юрьев…
Пивоваров молчал. Он сидел под образами и крутил собачью ножку. Махорка была злая — самосад. Неловкие пальцы мяли крутелку. Но и он улыбался.
— А что ты говорил насчет флангов? — спросил Алексей.
— Связь у нас! — схватился за голову комполка. — Связь! В сущности — никакой связи! — Он вдруг опустил руки. — Что справа, что слева? Ни хрена не знаю. Позавчера еще знал, а сегодня ничего не знаю.
Улыбка сползла с лица комиссара и словно потонула в рыжей бороде. Алексей мрачно спросил:
— А куда же мы прем?
— Нам указано на Верро. На Верро и прем. — Упрямая нотка дрогнула в голосе комполка. — Мы в боевом соприкосновении с противником. Противник отступает. Какое основание задерживаться?
— Фланги выяснить надо, — так же угрюмо сказал Алексей.
— Вот ждал, пока ты мне сообщишь об этом, — раздраженно сказал комполка. — Четыре ординарца гуляют. Штаб запрошен. А почему это я один обязан заботиться о связи? Справа на болоте эскадрон. Почему они у нас ординарца не держат? Кто должен держать — я или они? У меня командиры батальонов пехтурой ходят. Что же, я бегом людей гнать буду? А слева у нас тридцать шестой оторвался. Штаб должен о связи думать.
— На штаб надейся… — медленно начал Сверчков.
— А ординарцев гоняй. Знаю. Я еще и у тебя пару человек подзайму, — обратился он к Алексею.
— Я могу… если нужно.
В халупу ввалился, как будто вместо ног у него были тяжелые катки, красноармеец. За плечами винтовка. В руке посох — ветка, с которой только что ободрана кора.
— Тебе что, Брага?
— Привели, товарищ командир.
— Ага, сейчас выйду.
Комполка застегнул воротник и стал прилаживать плечевые ремни.
Через двор, забросанный ломаными телегами, строевым лесом, валежником, протянулась цепочка людей. Как вошли гуськом, так и стали.
Лицом к халупе, посередине двора, стоял молодой парень. Только у него у одного не было винтовки. У него был порван ворот шинели, и красные, заплаканные глаза.
Алексей и Сверчков стали у колодца. Хозяева избы — старики и внуки — столпились на пороге темного сарая. За забором курили красноармейцы штабной команды.
— Докладывай, товарищ Брага, — сказал комполка.
Военком занял широкой фигурой все пространство открытой двери.
— Так что, товарищ командир, красноармеец второго батальона Иосиф Лоскутов покинул окоп и убёг в дезертиры во время самого боя. Чем покинул товарищей и развел агитацию за белого…
Комполка подошел к Иосифу Лоскутову вплотную. Лоскутов стоял опустив глаза в землю. Лоскутов положительно не умел стоять по-военному.
— Стой ровно перед командиром, — вздернул его выкриком комполка.
Лоскутов поглядел в лицо командиру испуганными, быстро мигающими глазами.
— Ты кто такой? — спросил командир.
— Иосиф Лоскутов я, — прошептал красноармеец.
— Ты прежде всего — боец революционной армии. Вот ты кто. Твои товарищи сегодня отбросили врага. Завтра возьмут город Верро. А ты, как последний негодяй, бросаешь их и сам бежишь. Куда же ты бежишь? Страна не примет дезертира. Беги уже тогда к белым! Они выпорют тебя шомполами. Они покажут тебе — кто ты такой. Ну, беги, беги. Я тебя не держу!
Иосиф Лоскутов стоял неподвижно. Он только упрямо гнул голову книзу.
— Если ты белый — иди к белым, — настаивал командир.
— Не белый я… По крестьянству мы… — всхлипнул красноармеец.
— А если ты не белый, то как же ты смеешь бежать в момент боя? Ты не человек, а собака. Собака верней. Ты — гад, тебя раздавить надо!
Комполка уже не говорил и не кричал. Он величественно декламировал.
— Я поставлю тебя к стенке без суда и следствия за бегство во время боя…
— Неужели без суда и без следствия? — расстроился Сверчков.
Все во дворе и за забором, перестав курить, молчали тяжело и угрюмо.
— Брага! Взвод построить!
Люди по команде соединили плечи и стали лицом к Лоскутову.
— А ты — к забору. Слышал? — Комполка схватил дезертира за плечо. — Взвод, ружья к плечу! По врагу народа…
Над всеми нависла тяжесть…
Иосиф Лоскутов, прислонясь к забору, рыдал откровенно, как маленький, взвывал и всхлипывал.
— Говори — будешь бегать?
— Н-н-ет, товарищ командир… хороший…
— Отставить, — скомандовал комполка. — На этот раз я тебя прощаю. Но ты заслужишь это прощение в завтрашнем бою. Согласен?
— Со-гла-сен, товарищ командир… — всхлипывая, шепелявил красноармеец.
Комиссар повернулся и, хлопнув дверью, вошел в избу.
В халупе Пивоваров опять сидел под иконами, но больше не улыбался. Тяжелой бронзой поднимался он над столом. Сверчков еще испытывал гадкую дрожь. Он был убежден, что красноармейца расстреляют. Это было бы ужасно. И конец прозвучал не менее ужасно в своей фальшивости. Но комполка был доволен собой. Он расстегнул воротник и швырнул ремни на койку. Он многословно говорил о том, как трудно держать в руках людей.