— Трудно быть всем заодно, потому что по-разному все нуждаются, да не всякий к тому же осмелится землю помещиков взять. Вот, к примеру, я: дом — что твой свинарник, двор — поменьше вашей беседки, но разве посмею я срубить в чужом лесу дерево или захватить чужую землю? А будь я посмелее, конечно, и у меня хоть десятинка земли да появилась бы, и досок бы напилил.
— Вот нужно было вам всем вместе добывать себе землю.
«Уж не испытывает ли меня барчук?» — мелькнула мысль у Доментия.
— А что, разве выгадал тот, кто на чужую землю польстился? — ответил он вопросом. — Видишь, в какую беду попали… — Подумав немного, Доментий продолжал торопливо и горячо: — Отбирать чужое, конечно, нельзя, а по доброй воле никто тебе ничего не даст. Я как-то сказал твоей мамаше: «Барыня, видишь, как я живу, уступи хоть четверть десятины да штук пять деревьев разреши срубить — до самой смерти служить тебе буду…»
— Что же она тебе сказала?
— Ничего… Обиделась…
Стоит только новому человеку появиться на карисмеретском базаре, как тотчас же его заметят, станут разглядывать, расспрашивать о нем.
Когда Корнелий со своими спутниками подъезжал к духану Раждена Гендзехадзе, там уже знали, что сын доктора Мхеидзе возвращается верхом со станции.
Из духана вышел Ясон, он предложил Корнелию выпить с компанией.
— Наши все в сборе я поручили мне пригласить тебя.
Корнелий колебался, но из духана выскочил Антуша, и кутилы почти насильно заставили его слезть с лошади.
— Скажи матери, что я скоро буду! — крикнул Корнелий Доментию, привязывая лошадь к столбу.
Войдя в духан, он удивился: собутыльники Ясона и Антуши занимали все тот же стол, за которым они сидели несколько дней тому назад, словно и не выходили отсюда.
— За здоровье вновь прибывшего! — приветствовали кутилы Корнелия, поднеся ему стакан вина. Он, ко всеобщему удовольствию, осушил его одним духом.
— Вот за это люблю Корнелия! — старался перекричать всех Антуша. — Молодчина! Не погнушался выпить с нами.
— Надоел ты со своим «не погнушался»! — разозлился на него Ванико Гогоберидзе.
— Почему надоел? Будто сам не видел, как важничают перед нами Гиго и Бидзина? Опротивели своей болтовней о политике!
— Ну, и чего они добились? — нагло спросил Ясон.
— Нет, ты видел, как важничает этот Гиго? Тоже философа из себя корчит, — не унимался Антуша.
— Гиго в самом деле человек образованный, — вступился Корнелий за товарища.
— Ну и черт с ним! Пусть только, сукин сын, меня не трогает. А то заладил одно: «Антуша — спекулянт!» Поменьше бы лодырничал, так тоже был бы с деньгами.
— Господи… святой Георгий, нищим, бедным и убогим нет все равно спасения, так разори же всех бедняков и разоренных до конца и дай им вечный покой! — произнес, как молитву, Ясон и, окропив хлеб несколькими каплями вина, остальное выплеснул на пол.
Поднялся хохот. Антуша надрывался от смеха. Он то и дело хватался за живот, на глазах у него показались слезы.
— Довольно, Ясон, перестань! Ой, умираю! Слыхали, как он сказал?! Ой, дьявол проклятый!
Хохот Антуши оскорбил Корнелия. Его передернуло от негодования.
Антуша с подчеркнутым уважением выпил за здоровье Ясона, который стоял, приподняв плечи, точно сокол. Тонкую его талию опоясывал серебряный пояс, на котором висели кинжал и маузер. Рукава черкески были засучены.
С площади донеслись звуки шарманки. Гендзехадзе поправил свой фартук и направился к дверям в надежде заманить к себе новых посетителей. По площади галопом несся фаэтон Павлиа. Лошади были разукрашены бахромой и бубенцами. Вместо фонарей в предназначенных для них отверстиях торчали кукурузные початки и дубовые ветви. В фаэтоне, развалившись, сидели пьяные контрабандисты. На них были синие сатиновые рубахи, бархатные брюки, заправленные в красные носки, и новые чувяки. С трудом удерживаясь в фаэтоне, они подпевали шарманке, орали на всю площадь. Один из них выхватил револьвер и начал палить в воздух.
Зная, что контрабандисты привезли из Батума уйму денег, Гендзехадзе бросился им навстречу, изобразил на лице улыбку и, приложив ладонь к губам, стал посылать воздушные поцелуи. Но фаэтон пролетел мимо и остановился возле духана Амбако Кучаидзе. Контрабандисты пригласили туда Ясона, Антушу и Гогоберидзе.
Оскорбленный Гендзехадзе возвратился в свой духан. Под ноги ему попался прислуживавший там мальчик. Он так ткнул его с досады, что тот отлетел и стукнулся головой о стену.
Корнелий досадовал на себя: «Не следовало мне ввязываться в компанию Ясона. Что заставило меня сделать это? Так всякую мерзость можно оправдать необходимостью подчиняться обычаям! Нечего сказать, хорош я!» Поравнявшись с двором Джаджана Менжавидзе, он выпрямился в седле, подобрал поводья и важно поклонился стоявшим во дворе Джаджана и Лукайя.
— Барин, обождите, куда вы? — закричали они.
Корнелий махнул рукой — дескать, не могу, некогда, и проехал мимо. Но, увидев возле дома Саломэ и ее дочь Кетуа, натянул поводья и остановил лошадь.
Лукайя, а следом за ним Джаджана перелезли через плетень и подошли к нему. Приветливо улыбнулись. Началась обычная церемония:
— Только один стаканчик!
