Лицом к лицу полностью

Английский и немецкий эшелоны разъехались в разных направлениях. Через некоторое время тронулся наконец и пассажирский поезд. Корнелий сел на свое место у окна и стал разглядывать сидевших в тесноте, вперемежку с вещами, измученных крестьян. Вздохнув, выглянул в окно. Дождь не прекращался. Все так же, как и раньше, беспрерывно, точно бусы, скользили по телеграфным проводам дождевые капли. И такой же монотонной чередой тянулись смутные мысли Корнелия: «Война окончилась, но никто не чувствует радости, мира и покоя. Всюду жестокая борьба и смятенная тревога…»

Убаюканный мерным стуком колес и покачиванием вагона, Корнелий задремал, припав головой к косяку окна. Очнулся он от сильного толчка.

— Вот уже и Молита… — послышался в темноте чей-то хриплый, простуженный голос.

Несколько крестьян с хурджинами на плечах протискивались к выходу.

Поезд приближался к Сурамскому перевалу…

Наконец-то показался долгожданный Тифлис. Но не солнечный и оживленный, а пасмурный и хмурый.

Выбиваясь из сил, паровоз подтянул длинный состав к вокзалу. На перроне Корнелий увидел солдат в белых чалмах.

— Кто они? Турки или персы? — спрашивала какая-то женщина у кондуктора.

— Индийцы! — ответил он равнодушно.

Развалившись на тюках, покрытых брезентом, солдаты курили. Они смачно затягивались, чуть касаясь губами сигарет, зажатых между большим и указательным пальцами.

Около индийцев стали собираться прохожие. Некоторые пытались заговорить с ними по-турецки, но сержанты-англичане сейчас же оттеснили любопытных.

Корнелий взял свои вещи и направился в город.

Маленький открытый вагон трамвая въехал на Верийский мост. С Куры дул холодный ветер.

У аптеки Земмеля Корнелий сошел с трамвая. Наняв мушу, как-то нехотя побрел за ним в направлении Грибоедовской улицы. Уже смеркалось, когда он открыл знакомую калитку.

Проходя через двор, вспомнил прачку Маринэ, сына ее Пето, погибшего во время шамхорской бойни. Двор был пуст. На запертой двери подвала, в котором жила Маринэ, чернел маленький замок. «Не умерла ли?» — подумал Корнелий и еще раз посмотрел на дверь.

Сверху, по винтовой лестнице, сбежали собаки Ройя и Леда. Они с лаем бросились на мушу. Но Ройя, узнав Корнелия, закружилась вокруг него, запрыгала и стремглав понеслась с громким лаем обратно, словно торопилась сообщить хозяевам о приезде гостя.

На балконе Корнелия встретили повар Евтихий и няня Саломэ.

— Корнелий, сынок! — воскликнула старуха и обняла его.

Евтихий, рыжий мужчина лет сорока, был в белом халате с засученными по локоть рукавами. От постоянного пребывания у раскаленной плиты его веснушчатое лицо стало красным. Руки и волосатая грудь тоже были покрыты веснушками. Казалось, он только что кончил чистить толченым кирпичом кастрюли и не успел еще умыться.

Пожав Корнелию руку, Евтихий, ухмыльнувшись, уставился на его корзину. Он знал, что в ней «подарки» из деревни, и сгорал от нетерпения поскорее ознакомиться с ними.

Корнелий прошел в свою комнату. Сняв и бросив пальто на диван, он раскрыл корзину. Комната сразу наполнилась аппетитным запахом. В корзине были плотно уложены выпотрошенные поросенок и жирная индейка, чурчхелы, несколько бутылок водки, айва, орехи, сушеный инжир, унаби.

Корнелий направился в кухню умыться. Он прихватил с собой бутылку водки для Евтихия. Тот принял ее с благодарностью, обтер кухонным полотенцем и поднес к лампе.

— Чистенькая, прозрачная… — произнес он, похлопывая бутылку рукой. — Недаром ее слезой Пилата называют.

— Из сотового меда, — пояснил Корнелий.

— Да что ты говоришь! Это, брат, самая лучшая водка, — воскликнул Евтихий и нежно прижал бутылку к груди. — Родной ты мой, голубчик, ублажил! — Зеленые, как у кошки, глаза его сверкали каким-то вожделением. Евтихий был человеком веселого нрава и никогда не унывал. Глядя на него, казалось, что он всегда под хмельком.

Корнелий усмехнулся. Потом взглянул на плиту с кипящими котлами и кастрюлями.

— А что, — спросил он, — наши уже пообедали?

— Нет, пока только суп подали, — ответил Евтихий, пряча бутылку в шкаф.

В кухню вошла горничная, стройная женщина с золотистыми волосами, в белом переднике. В руках у нее была стопка глубоких тарелок.

— Господа ждут вас к столу, — сказала она, поздоровавшись с Корнелием.

— Скажите, что сейчас приду.

В душе он был обижен и на Нино и на Вардо — они после столь долгой разлуки даже не вышли встретить его.

— Куда ставишь тарелки! — прикрикнул Евтихий на молодую женщину и, обняв ее за талию, отвел от плиты к столу.

Горничная толкнула его локтем в бок:

— Пусти, сатана!

— Зачем сердишься, Щура, Шурочка ты моя? — отступив, ласково промолвил повар.

Шура украдкой взглянула на Корнелия. Затем, прищурив голубые глаза, улыбнулась и кокетливо поправила прическу.

«И тут роман!» — подумал Корнелий, вытирая полотенцем лицо.