— Всякие бывают — и счастливые и несчастливые. Несчастных, конечно, больше, — не торопясь ответил Евтихий.
— А вот индийский бог говорит, что человек, нищий или богатый, все равно не может быть счастливым.
— Что за бог у этих индийцев?
— Будда.
— Врет этот их Будда.
— Почему?
— Если верить этому Будде, так выходит, что и мой барин тоже несчастный человек?
— Ты вот сомневаешься, а лучше возьми да и спроси его самого.
— Чего же ему не хватает? Образованный, денег вволю, жена и дочь — красавицы… Вот женишься на Нино, тоже будешь счастливым…
— У древних евреев был царь Соломон, самый мудрый, самый богатый из всех царей, к тому же обладавший самыми красивыми в мире женщинами. Но и он считал себя несчастным… Все суета сует и томление духа, говорил он. От старости и смерти никто не уйдет.
— Это верно, нет недуга страшнее старости, а смерть — конец всему. Поэтому, пока жив человек, он должен пользоваться жизнью. Нужно пить, веселиться и любить. Царство небесное — это сказка, — поучал Корнелия Евтихий.
— Э! Да ты, оказывается, философ, типичный последователь Эпикура! Только скажи, приходилось ли тебе переживать смерть близкого человека или разлуку с любимой женщиной?
— Все бывало. Но время лечит людей и раны. — Глаза Евтихия хитро забегали, и он участливо спросил: — Корнелий, душа моя, только не обижайся, скажи, пожалуйста, как твои дела с дочкой нашего барина?
— Да так… — уклончиво ответил Корнелий.
Евтихий поднял бокал и выпил за здоровье Корнелия, пожелав ему счастья и женитьбы на Нино.
Громкий говор, тосты, пьяные крики и пение в зале постепенно стихали. Многие кончили ужинать и, расплатившись, направлялись к выходу. Ушел и пианист. После полуночи в ресторане остались три девицы, офицеры и Корнелий с Евтихием.
На эстраду поднялся офицер — красивый рослый блондин средних лет. Он сел за рояль и, взяв несколько аккордов, запел приятным баритоном старинный романс:
Все повернулись к эстраде. Седой военный, очевидно полковник или генерал, сидевший скрестив на груди руки, вздыхал и покачивал в такт музыке головой.
Офицер кончил петь. В зале раздались аплодисменты и крики «браво». Особенно неистовствовали три девицы. Седой военный недружелюбно поглядывал в их сторону.
На душе у Корнелия было тоскливо, болела голова. Облокотившись на стол, он закрыл лицо руками и замер в мучительном томлении… Его ладони, в которых он еще недавно держал надушенные, затянутые в перчатки руки Нино, все еще хранили запах ее любимых духов — какой-то причудливой смеси фиалки, сирени, ириса, свежей листвы и еще чего-то очень тонкого, трудноуловимого. Этот аромат исходил от ее тонких пальцев, от черных кос, от всего ее нежного девичьего тела. Он опьянил Корнелия в день их первого свидания и с тех пор неотступно его преследовал. Вспомнив это свидание, предрассветную звезду, наступившее затем чудесное утро, Корнелий почувствовал болезненную тоску, ему стоило огромных усилий сдержать себя — не крикнуть, не разрыдаться… Офицер спел еще несколько грустных романсов и в заключение — «Вернись». Нервы Корнелия напряглись как струны. В ушах тоскливо звучали слова романса:
«Нет, невозможна такая бессмысленная, беспричинная разлука. Невозможна…» — чуть не вскрикнул Корнелий и, взяв бумажную салфетку, не переводя дыхания написал:
