Тереза сидела все в том же черном платье на скамейке под грушевым деревом. Отдавшись своим обычным мыслям, она рассеянно перебирала четки.
Корнелий подошел к матери, поздоровался и сел рядом на скамейку. Несколько минут длилось тягостное молчание. Его прервала Тереза:
— За эти два дня многое я передумала, Корнелий, и пришла к заключению, что ссора между тобой и Миха произошла, конечно, не случайно. Я поняла, что вы стали врагами вовсе не потому, что выпили лишнее. Расскажи откровенно, что произошло между тобой и Нино и какую роль сыграл в вашей размолвке Миха.
— Ничего особенного не произошло, — пожал плечами Корнелий. — Да и зачем тебе знать все подробности?
— Я мать, а лучше матери никто тебя не поймет. Не скрывай ничего от меня.
Корнелий пристально, с покорной улыбкой посмотрел на мать.
— Понимаешь, Нино приревновала меня к немке. Ты, верно, помнишь ее…
— Немка? Кто такая?
— Маргарита. Летц ее фамилия…
Тереза насторожилась:
— А что общего могло быть у тебя с этой женщиной?
— Видишь ли, эта немка — соседка Макашвили, она помогла мне через военного министра освободить из тюрьмы моего школьного товарища Леона Мерабяна. Чтобы отблагодарить нас, Мерабян пригласил меня и Маргариту к себе домой, а потом, еще как-то, в ресторан.
— Восхитительно! — иронически заметила Тереза. — Женщины, вино, ресторан — более подходящего времяпрепровождения и не придумаешь для студента! Ну и что же?
— Летом, после того, как я и Миха проводили Макашвили в Квишхеты, мы с вокзала пошли погулять по городу и у Верийского моста случайно встретили эту самую Маргариту и ее подругу Кэти. Миха пригласил их в ресторан.
— Опять ресторан!
— Да… Ну, и, конечно, Миха выболтал все своей жене, а та не замедлила рассказать об этом Нино: вот и начались всякие упреки…
— Боже мой! Неужели ты не подумал, что такая гордая и самолюбивая девушка, как Нино, не простит тебе этого? Никак, никак не ждала я, что, любя Нино, ты спутаешься с какой-то, извини за выражение, шлюхой. Подумать только — умный, культурный человек, к тому же писатель, как ты себя ведешь?! Тяжело, тяжело мне, матери, слышать все это о своем сыне.
— Нино я люблю по-прежнему. Нельзя же осуждать человека за одну какую-то ошибку, за минутное, случайное увлечение.
— Точно так же рассуждал твой покойный отец. Сбываются мои опасения: с детства ты походил характером на него, и вот вырос такой же безвольный, невоздержанный. А уж как я старалась, чтобы ты не следовал его примеру. Сколько раз беседовала об этом с тобой, предупреждала в письмах! И все впустую. Горе мне, горе…
— Мама, ты все сильно преувеличиваешь…
— Нисколько не преувеличиваю. Нечего оправдываться! Помнишь, как об этом говорит Руставели: «Льнуть к одной, сменять другою — это я зову игрою. Если ж я люблю душою — целый мир скорбей беру…» Да, именно так должен поступать каждый благородный человек.
— Эх, мама, очевидно, я не дорос еще до такого благородства! Я не отрицаю, что поступил недостойно, увлекшись этой Маргаритой. Но напрасно ты, мама, идеализируешь Нино. У нее, как и у почтенной ее мамаши, расчет господствует над чувством. К тому же она, как и Эло, истеричка. Если рассуждать трезво, разрыв между мной и Нино рано или поздно произошел бы. Княжеские семьи вырождаются, им приходит конец. Им не будет места в новой жизни…
— Замолчи, — оборвала сына Тереза, — не смей, пожалуйста, чернить Нино! Ты просто зол на нее и идешь на все, чтобы оправдать свой недостойный поступок. Всех стараешься унизить, утверждаешь какие-то несуразные вещи. О какой новой жизни говоришь ты? И кто эти люди, которые создадут ее? Твои Гелашвили и Туриашвили, что ли? И ради этой пустой выдумки ты смеешь оскорблять почтенных и уважаемых людей, которые бывают в нашем доме и знакомством с которыми мы дорожим?! Впрочем, оставим пока эти разговоры. Время покажет, кто из нас прав… Но только больно, очень больно за тебя, Корнелий. Оскорбил Нино — и теперь, чтобы найти выход из неловкого положения, готов опорочить кого угодно.
Корнелию становилось трудно слушать все эти наставления матери, но остановить ее он не решился.
