Ответ: Ковтун сказал: "Мне нужен этот повар, чтобы отравить еду или питье Литвиненко". Он еще сказал, что яд очень дорогой. Как я уже сказал, я не воспринял это всерьез. Я ему сказал, что у него крыша едет. Повар, я имею в виду свидетеля C2, женат, было бы гораздо легче застрелить Литвиненко, в шутку сказал я. Ковтун сказал на это: "Нужно показать им пример". Я попросил его прекратить нести чушь. Я спросил его вдобавок, почему он рассказал это именно мне. Больше после этого я не заговаривал на эту тему.
Вопрос: Он говорил что-либо еще по дороге в казино?
Ответ: Он сказал, что скоро у него будет своя квартира в Москве. Я ответил, что это было бы неплохо, и я мог бы приехать навестить его там».
6.213 D3 добавил, что он не думал, что Ковтун был пьян во время этого разговора. Он сказал, что Ковтун вел себя как обычно на протяжении вечера. Они провели лишь недолгое время в казино, а затем оба отправились спать в квартиру D3. Он сказал, что Ковтун ушел на следующий день рано утром.
6.214 D3 впоследствии снова спрашивали об этом разговоре в беседе с немецкими следователями в январе 2007-го, и снова — в беседе в сентябре 2010-го. В обоих случаях D3 предоставил один и тот же краткий рассказ об этом разговоре. Кое-что из сказанного им варьировалось, но незначительно.
6.215 D3 также спросили во время обеих этих бесед, почему он не рассказал об этом во время первой беседы. Он ответил достаточно подробно. В целом, он сказал, что он был — и оставался — напуган тем, что оказался замешан в то, что он назвал «этой громадной аферой». Он сказал, что первоначально надеялся, что полиция «раскроет это дело без его участия». Его страхи, по-видимому, включали и боязнь за собственную жизнь — к примеру, он сказал, что он беспокоился, что «что-то может случиться и со мной» — но он ясно дал понять, что Ковтун ни разу не угрожал ему, учитывая как минимум один телефонный разговор, который состоялся у них после смерти Литвиненко.
6.216 Ковтун отреагировал на показания D3 в своих показаниях, датированных 2 июня 2015 года. Он сказал:
«Я хочу добавить, что во время той встречи D3 и его друг (D5) курили героин; Я был шокирован, увидев, что D3 это делает, потому что ранее он никогда этого не делал. (D5), напротив, героинозависимый, который давно употребляет тяжелые наркотики. Меня очень опечалили эти обстоятельства. Совершенно возможно, что фактически употреблением героина можно было бы объяснить нелепые и не соответствующие истине заявления, сделанные свидетелем D3 в отношении меня. Я был бы признателен, если бы вы подтвердили тот факт, что свидетель D3 употребляет героин».
6.217 Ковтун не указал, что в точности он подразумевает под «нелепыми и не соответствующими истине» заявлениями D3, и поскольку он отказался давать устные показания Следствию, было невозможно попросить его дать более конкретное определение. Я полагаю, что он отрицает весь предположительно состоявшийся разговор, приведенный выше.
6.218 Точно так же тот факт, что D3 не давал устных показаний означал, что я не мог с ним обсудить слова Ковтуна о его предполагаемом употреблении наркотиков и то, что, по-видимому, является выдвинутым Ковтуном предположением: что рассказ D3 о беседе с Ковтуном был либо вымышлен либо искажен в результате употребления D3 героина тем вечером.
6.219 Я приведу свои изыскания относительно того, что действительно произошло между Ковтуном и D3 в Гамбурге в тот вечер, когда я перейду к сделанным мной заключениям в конце этого Доклада. В конце концов, вопрос заключается в том, кто из двоих говорит в своем рассказе правду. Это не значит, конечно, что эти рассказы — все, на что я могу опереться.
