- Да мужики, там, у вокзала, сказали. Я с Шадры, с Новообинцево, значит. Вот напроситься хочу у тебя, до Павловска добраться. А там, уж, я и пешком доберусь до деревни, или в попутчики попаду к кому-нибудь.
Рогозянин не торопясь завернул сало, остатки хлеба и лук, в тряпку, сунул сверток в карман тулупа:
- Я-то не против, председатель даст добро, так по мне и поезжай.
Перекусить Леонтию не удалось.
Они вместе, с возчиком, вышли из чайной и направились к саням, количество которых заметно поубавилось, разъехались.
- Вона, и председатель с супругой идут. Она у него на курсах каких-то была в Новосибирске. Поговори с ним, мужик он нормальный, тоже бывший фронтовик.
От вокзала к ним подходили женщина и мужчина. Мужчина немного прихрамывал. "Видимо тоже ранение в ногу было"- подумал Леонтий.
- Добрый день, председатель! Земляка до Павловска не подбросите? Своим не стал сообщать, нежданно решил приехать.
- С Шадры он, с Новообинцево.
- Добрый, добрый, надеюсь! Отвоевал, значит.
- Нет ещё, на полгода, до июля, на излечение отпущен. Фамилия моя - Гуляев. Леонтий Сергеевич.
- Ну, что ж, усаживаемся в сани, по дороге поговорим. Не поспешая, часов пять до Павловска будет, так что время есть наговориться.
Застоявшаяся лошадь, резво взяла с места, быстро перейдя с шага на мелкую рысь.
- Добрая лошадь, легко идет.
- А ты где воевал-то, Леонтий Сергеевич?
- Да, с января сорок второго, все под Ленинградом, да около него. Вначале в кавалерии, а потом стрелком, пешим ходом да ползком.
- Да!... Не сладкое дело, война! Страшная и жестокая.
- А ты, председатель, видать тоже фронтовик?
- Да, весной сорок второго уже отвоевался. Комиссовали, подчистую.
На этом их, недлинный, разговор двух солдат и закончился, до самого Павловска Леонтий и председатель перебросились ещё несколькими короткими фразами: не любили фронтовики о войне говорить, не любили и не хотели. Укутанные в теплые тулупы, под размеренное покачивание саней, мерный скрип полозьев о снег, похрапывание лошади, попутчики периодически погружались в короткий сон.
К вечеру въехали в Павловск. В центре села остановились, чтобы размять ноги.
- Леонтий Сергеевич, я вот спросить тебя хочу: а Николай Леонтьевич из Шелаболихи, случаем не твой сын?
- Николай? Мой, старший сын. А, что?
- Да, дельный парень! Сейчас он - первый секретарь райкома комсомола Шелаболихинского района. Серьёзный, деловой! Отличный будет руководитель, хозяйственник! Я как-то в городе на совещании с ним познакомился. Молодой, боевой парень, он тогда ещё с костыльком ходил, прихрамывал. Да мы многие так, война пометила.
- Да, пометки на всю жизнь. Ну, спасибо, председатель! Приятно слышать такое, хорошее, о сыне! Ну, что ж, спасибо Вам, что подвезли! Может, ещё встретимся!
- А в Павловске есть кто свои-то?
- Есть! Переночую, а завтра и дома буду!
На следующий день, ближе к полудню, Леонтий вошёл в родную деревню. Толи казалось ему, что солнце светит ярче, а воздух чище и мягче, а от снежных сугробов исходит такая легкость, какую он уже давно не испытывал, что хотелось бежать вприпрыжку, как в далёком детстве, толи на самом деле было так. Комок подкатил к горлу, сердце стучало, готовое выскочить и бежать впереди него, глаза увлажнились.
Такого с ним ещё не было, а может, и было когда-то, давно - давно, в другой жизни, но затерлось, забылось...
2. Июнь 1941г. Мобилизация.
Леонтий Гуляев, придя домой из конторы колхоза, швырнул фуражку на лавку у печи и сказал куда-то в угол избы, не глядя на жену:
- Всё, Паша, немчура опять войну затеяла! Стало быть, на днях мобилизуют. Это не гражданская буча будет, прольётся походу крови много. Ладно, сыны ещё пацаны, может и минует их лихо. А мне надобно будет собираться.
Прасковья, жена Леонтия, охнув, опустилась на лавку, поднеся к лицу кончик платка, зажатого в левой руке.
Она, молча, посмотрела на мужа, как бы говоря ему: "А как убьют? Чё делать-то будем?". Паша всегда мало разговаривала, такой у нее был характер - неразговорный, но все родные понимали её с полу-взгляда, с полуслова, с пол-улыбки.
Леонтий понял её взгляд и ему стало жаль её, эту маленькую, робкую и всегда спокойную женщину, он, возможно, впервые увидел всю её беззащитность и понял, что дороже этой женщины, матери его четверых детей, у него нет! Хотелось сказать какие-нибудь ласковые слова, но это было не в его характере - "нюни распускать" и он присел с ней рядом, приобнял своей крепкой мускулистой рукой:
- Не, не убьют, Паша, не убьют. Сказал и как-то сам себе поверил, что не могут его убить на войне, не его это время! Не его! Ничего, они и не такое преодолевали, хоть в гражданскую, хоть в годы коллективизации: вилы всегда заточены были, да берданка заряжена.
Деревенские мужики, первыми получившие повестки, впервые дни войны, собирались, молча в центре села, прощались с женами, детьми и родственниками, усаживались в кузов полуторки, чтобы ехать в Барнаул на призывной пункт. С ними уехал добровольцем младший брат Леонтия - 39-тилетний Фёдор Сергеевич Гуляев, работающий заведующим элеватора в Шелаболихинском "Заготзерно".
