Лишь об одной повитухе он слыхал — о Фенарете, матери Сократа, ее Афины и Пирей до сих пор добром поминают, — так давным-давно прибрала ее чума, когда Лептин, ею же на свет извлеченный, мальчишкой бегал…
Пошел по ночным улицам, все дома закрыты, никто его впускать не захотел. Сердце Лептина билось, как рыба в сетях. Он клял врожденную хромоногость свою и возрастную одышку: боялся опоздать.
Темень была, как в Тартаре, лишь у одного дома горел фонарь в виде красного яблока, доносились повизгиванья флейты. Лептин знал, что это известный всем в Пирее «Дом услад», бывал здесь раньше не раз, когда припекало. Поковылял к нему.
У входа поймала его за руку немолодая уже, грудастая девица с ярко накрашенными губами.
— А, Лептин, хромоногий наездник! — радостно и удивленно воскликнула она. — Прибрала, видать, тебя женушка к рукам, давно глаз не кажешь… А мои кобылки тебя вспоминали! Идем же скорей к ним!..
Еще не справившись с одышкой, Лептин замычал, мотая головой. Содержательница заведения дала волю возмущению:
— Чего кочевряжишься?! Не ты ли всех девочек моих перебрал?! Не ты ли их до полусмерти вымучивал за вонючие драхмы свои?!. Что, разонравились? И домом моим теперь брезгуешь?!. А знаешь ли ты, мерин хромой, что в этом заведении лишился целомудрия сам Сократ! Да, мне тетушка рассказывала!..
Лептин, услыхав ненавистное имя, поморщился.
— Старые враки!.. Ты мне лучше повитуху помоги найти.
Содержательница сперва выпучила на него глаза, будто оливой подавилась, потом хлопнула себя по крутым бедрам и расхохоталась.
— Уморил!.. — выдавила она, отходя от смеха. — У нас ли повитуху искать?!. А ребенок-то твой ли будет?..
Но видя плачевный облик Лептина, сжалилась:
— Ладно, пойдем — покажу, где повитуха живет… Только пока вожусь с тобой, не одного гостя поди провороню… Заплатишь мне, как за любовь. Понял?
Лептин и последнее готов был отдать…
Повивальная бабка оказалась не бабкой вовсе, а еще молодой статной женщиной, красота которой и в темноте ясна. Но Лептину было не до чужой красоты. Он вел повитуху во мраке к своему домишке, торопился, задыхался, боялся опоздать.
Услыхал крики жены — обрадовался: успели…
Повитуха пожурила Лептина, что не догадался воды согреть, он и занялся этим. А она принялась осматривать роженицу, ощупывать. Бедняжка ненадолго затихла в умелых руках.
— Говоришь, жена, а за дочку сойдет… повернулась повитуха к Лептину. Бедра-то вон какие узкие, тяжело будет рожать…
Сердце Лептина сжалось, лишь прокряхтел в ответ.
— Ступай пока во двор, — велела ему повитуха. Ты мне только мешать сейчас будешь. А понадобишься — позову.
Лептин тяжко вздохнул, вышел из дома, сел на лавку посреди дворика, запрокинул в небо тронутую сединой бороду. Там звезды висели — яркие, крупные. И взмолился им Лептин, всем богам Олимпийским взмолился:
— Не отнимайте любимую!..
Из дома опять донеслись стоны и крики, они стали уже почти непрерывными. Крики и стоны жены рвали сердце Лептина, он зажал уши ладонями, закрыл глаза, хотя в потемках в этом и не было надобности. Чтобы забыться, стал вспоминать…
Больше года назад кончилась его одинокая жизнь. А жил он раньше, как паук, не общался почти ни с кем, плел свои сети, выносил на продажу, норовил взять за них побольше, выручку с друзьями не пропивал, да и друзей-то не было, и вино-то в последний раз пил, когда родителей в одно лето отдал погребальному костру. Считал, что слабнут руки от вина, ловкость теряют — как сети плести? А они, сети, выходили у него что для рыбной ловли, что для ловли птиц, крепкими, легкими, лучше не сыскать. Только прибыли приносили ему немного. Потому и в «Дом услад» наведывался не так часто, как хотел…
Там-то, возле «Дома услад», он и встретил ту, что изменила его жизнь. Вышел из этого вертепа, чуя благостное опустошение, и увидал жмущуюся к стене девушку в бедном, как у рабыни, пеплосе. В свете красного фонаря разглядел, как тонки черты ее лица, будто из благородных она.
— Ты чего здесь?.. — спросил он грубо.
— Может, на работу возьмут?.. — тихо сказала девушка. — Нет у меня никого…
— А ты знаешь, что здесь за «работа»?
— Знаю…
Дрогнуло сердце угрюмого Лептина, когда представил, как будет трепетать, извиваться это хрупкое тельце в цепких объятьях гостей. Схватил девушку за руку и, ни слова не говоря, потащил за собой. Она от растерянности сперва не сопротивлялась, потом уперлась, как ослик, и даже за плечо Лептина укусила. И все — молча.
— Зубы-то побереги, пригодятся… — незло сказал он ей. — Я ж тебя не в кусты тащу и не на ложе свое!.. — усмехнулся даже. — Кабы ты в том доме, при «работе», кого укусила — ох и досталось бы тебе!.. Для тебя я другую работу подыщу.
— Какую?.. — прошептала, еще не веря, девушка.
— Будешь помогать мне вязать сети.
— Я не умею.
— Научу!.. Ну, еще по дому прибраться, ячменную кашу сварить…
— Вот это умею. Я у Сократа служила…
— У того самого, что ли? — Лептин слыхал о Сократе (да кто о нем в Афинах не слыхал!..), даже видел его не раз в окружении учеников на рынке, но философ ему не понравился, как всегда не нравятся говоруны молчунам.
