Сидя в трясущейся карете, Энджелина впитывала запахи, звуки, картины Нового Орлеана, открывавшиеся перед ней. Кто-то сказал, что этот город, особенно улица Кэнал, где меж элегантных домов прогуливаются богатые бездельники, а кафе и рестораны вечно полны народу, напоминает Париж, но Энджелина не замечала никакого сходства. Конечно, она не слишком хорошо знала Париж, но два раза отец возил ее туда, и этот город показался ей очень легкомысленным и веселым. Новый Орлеан был просто страшен: походил одновременно на леди и на проститутку, был красив, и в то же время уродлив, казался цивилизованным городом, но был дик и необуздан. Возможно, дело было в том, что, когда она была в Париже, ей было весело. Наверно, ее неприязнь к Новому Орлеану объяснялась тем, что здесь ей ни разу не приходилось веселиться.
Энджелина прикрыла глаза, стараясь вспомнить, каково быть счастливой, и пытаясь объективно оценить Новый Орлеан. Она слышала шум другой кареты, фырканье лошади. Слышала, как поутру притихли те кварталы города, где по ночам никто не спал. В этой тишине щебетали птицы, гудели насекомые, и немилосердно жгло солнце.
Здесь, в Гарден Дистрикте, над всем царил аромат цветов. Все приятно обволакивала густая смесь запахов. Но по мере приближения к центру города приятные ароматы встречались все реже. Теперь вместо запаха сладкого цветочного нектара теплый ветер приносил с собой отвратительную вонь помоек. В некоторых частях города находились обрамленные кипарисами сточные канавы, в которые сбрасывали мусор - апельсиновые и банановые корки, кухонные помои, бутылки и жестянки, грязные тряпки и дохлых крыс. Над всем этим витал горячий, тяжелый аромат новоорлеанского лета.
Собор Сен-Луи вырос перед Энджелиной, как благословенный мираж в раскаленной пустыне. Массивное кирпичное здание украшали две угловые башни, увенчанные колоколами Главный шпиль, казалось, уходил в облака Гордый собор манил к себе Энджелину, как манит моряка желанная гавань.
Коренастый рыжебородый ирландец, ее ненавистный охранник, молча помог Энджелине выйти из кареты. Как обычно, он не пошел вместе с ней. Идя к собору, она спиной чувствовала его взгляд. Одетый, по своему обыкновению, в черное, он будет ждать, выслеживая ее в толпе золотистыми глазами хорька и молча прикажет возвращаться домой…
Оказавшись в прохладной тени собора, Энджелина быстро направилась к исповедальне, находившейся сбоку, в глубине. Она повернула направо и принялась ждать, преклонив колени. Мысли разбегались. «Как странно, - думала она, - в этой крошечной клетушке я чувствую себя свободней, чем в большом доме, который приходится делить с ним». Эта мысль слегка успокоила ее, но тут Энджелина вспомнила о розе, которую она продолжала сжимать в руке. Свежий, сладкий запах приглашал ее поднести цветок к носу и вдохнуть поглубже, но Энджелина отказала себе в этом удовольствии. Нельзя нюхать предназначенные для алтаря цветы. Цветы. Понюхала ли Хлоя присланную ей розу? Что делает Хлоя? Интересно, сегодня исповедует отец Джон или нет? Интересно…
Дверца исповедальни, в которой находилась Энджелина, скрипнула. Несмотря на то, что за металлической решеткой она никого не увидела, женщина знала, что священник готов выслушать ее.
– Простите меня, отче, ибо я согрешила - крестясь, жалобно произнесла Энджелина.
– Когда ты исповедовалась в последний раз? - спросил священник.
Отец Джон. Энджелина узнала этот тихий, ласковый голос. Мысленно она видела его светлые волосы, ангельски-круглое лицо с красными, словно яблочки, щеками, плоским подбородком, ибо, выслушивая кающихся, святой отец опирался им на руку, и голубые глаза, исполненные сочувствия и понимания.
– Неделю назад, отец мой.
– И каков твой грех, дитя мое? Каждый раз она исповедовалась в одном-единственном грехе. Всегда - в одном и том же. Она понимала, что за ней водились и другие - иногда разговаривала слишком резко, завидовала женщинам, чьи мужья были ласковы с ними - но ничто не могло сравниться с этим единственным тяжким грехом.
– Мое сердце полно ненависти, отец. Раньше священник старался узнать у нее причины этой ненависти, имя объекта оной, но Энджелина всегда отказывалась отвечать. Она не хотела, чтобы кто-нибудь, пусть даже и служитель Божий, узнал об этом. И отец Джон больше не пытался расспрашивать ее. Он всегда отпускал ей грехи, что слегка удивляло Энджелину. Она думала, что после того, как она постоянно признается в одном и том же, священник усомнится в ее искренности, но он ничего не говорил. Может, он чувствовал, что у нее на сердце. На каждой исповеди она раскаивалась в своем грехе, клялась не допускать ненависть в свою душу, но он снова касался ее, и решимость Энджелины таяла…
Знает ли отец Джон, кто она такая?
Она надеялась, что нет.
И в то же время надеялась, что он догадывается.
– Думай о своих грехах,- сказал отец Джон,- и десятикратно читай «Богородице дева, радуйся».
– Да, отец мой,- ответила Энджелина, склоняя голову в знак благодарности. Ее сердце и душа снова были чисты.
