– Вот! – сказала, выпрямляясь. – Надевай! – Она положила рядом с Ларой старый свитер, выцветшие джинсы и туфли со сбитыми каблуками. – От Оли осталось, напарницы моей. Вышла замуж за клиента и уволилась. У нас тут платная стоянка.
Лара натянула на себя чужую одежду. Туфли были великоваты.
– Вот и ладно, – похвалила тетка. – В самый раз. А теперь чайку. А может, чего покрепче? Водки хочешь? И я с тобой за компанию. Все лучше, чем одной. А водка тебе будет в самый раз.
Тетка достала из-под лежанки початую бутылку водки, разлила в чашки. Подняла свою и сказала:
– За судьбу. До дна, разом, а то удачи не будет.
Услышав про удачу, Лара засмеялась и взяла чашку. Захлебываясь, проглотила водку. Горло продрало огнем. Она закашлялась. Тетка одобрительно похлопала по спине.
– Хорошо пошла! Закусывай! – Она пододвинула к Ларе тарелку с колбасой. – Бери хлебушек, колбаску. – Она оживилась, раскраснелась и стала наливать по новой. – За нас, грешных!
Они снова выпили. Лара жевала хлеб, не чувствуя вкуса, только чтобы не обидеть свою спасительницу. Хмель забрал ее сразу. Сознание стало ускользать, глаза закрылись, и Лара повалилась на лежанку…
…На другой день к вечеру Лара добралась домой. Дом стоял пустой, холодный и темный. Чувство вины кольнуло ее. Лина и Алька, если и ночевали здесь, то уже вернулись домой. Лина не признает подобной романтики, ее не хватило бы надолго. Лара достала ключ из-под циновки у порога, открыла дверь. Переступив порог, едва не зарыдала от облегчения.
Зажгла колонку. Долго стояла под душем. Яростно терла себя губкой, бормоча слова, которых не произносила никогда в жизни и не подозревала, что знает. «Сука рваная! Урод! Падла! – бормотала Лара, вскрикивая от боли, когда губка касалась синяков. – Недоносок! Чтоб ты сдох! Гадина! Дерьмо! Маньяк! Убийца! Гнида!»
За весь день она ни разу не присела – мыла полы в доме, пересаживала цветы, выкапывала клубни, убирала в саду и жгла листья. Физическая работа помогала не думать. И только вечером, валясь с ног от усталости, она вспомнила о фотографии. Достала из кармана чужих джинсов, положила на стол в круг света. Четверо детей. Мальчики и девочка.
Близнецы. Одинаковые. Неразличимые…
Лара вдруг накрыла фотографию дрожащей рукой и уставилась взглядом в никуда.
Она замерла, пораженная своей догадкой. Недостающий кусочек в игре-головоломке встал на место, и проявилась картинка!
Ее обманули, и она с радостью обманулась! Отбросив недоумения и подозрения. Это же был другой человек! Неотличимый от того.
Неотличимый? Неправда, отличимый! Один был радостный, другой – жесткий и неулыбчивый. Тот – полный света, этот – как сжатая пружина. Мальчик и муж. И только такая дура, как она…
Откуда он узнал о ней? Тот,
Оглушенная, оскорбленная, недоумевающая, Лара просидела в кресле почти до рассвета, так ни до чего путного и не додумавшись. И только когда забрезжили за окном серые утренние сумерки, она сказала себе, что не хочет ничего знать. И не хочет их больше видеть.
Данилу разбудил тонкий неприятный звук. И в миг пробуждения, в кратчайший миг перехода из одного состояния в другое, ему приснился сон, будто он пилит здоровенной тупой пилой стеклянный брус. Пила вгрызается в стекло, извлекая леденящий душу пронзительный скрежет.
Он проснулся окончательно, зашарил рукой по тумбочке в поисках часов. И в это время снова услышал резкий короткий удар камешка о стекло. Данило вздрогнул и замер, прислушиваясь. Потом поднялся и пошлепал к окну. За окном горел фонарь, слабо освещая улицу, нереальную, как театральные декорации. Улица была пуста. Он открыл окно, высунулся, готовый поверить, что ему показалось и звук был продолжением дурного сна. И в тот же миг увесистый камень просвистел мимо его уха и со стуком шлепнулся на пол около двери. Данило проворно отскочил внутрь комнаты, бормоча:
– Что за хрень! – И заметил, как от дерева внизу отделился человек, подошел ближе и замахал руками. Это был Карл.
– Карлуша! – чуть не заорал Данило, готовый зарыдать от облегчения, но что-то его удержало. Наверное, то, что Карл молчал. – Живой!
Карл продолжал молчать, делая пасы руками, и Данило ущипнул себя за ляжку, чтобы убедиться, что происходящее с ним не сон, а явь. С трудом удерживаясь от вопля, он смотрел на Карла, ничего не понимая, бормоча: «Что за чертовщина! Колдун проклятый! Чего он размахался? Совсем сдвинулся…»
