Он взял со стола толстую керамическую кружку, сжал в правой руке. Карл смотрел на него в упор. Глаза его потемнели, бледное лицо стало совсем белым. Сократ кашлянул. Художник с изумлением смотрел на свои пальцы, сжимающие кружку. Он почувствовал боль, попытался разлепить пальцы, но не смог. И вдруг кружка издала громкий треск и распалась на две половины. Художник помотал рукой в воздухе и взглянул на Карла.
– Ну, знаете… – пробормотал. – Не ожидал. Как вы это делаете?
– Хотите еще?
– Нет! – Художник рассмеялся натужно. – Не хочу. Знаете, мой отец умел показывать фокусы…
– Ваш отец был фокусником?
– Фокусником? – Художник снова рассмеялся, на сей раз более естественно. – Нет, он был математиком, работал в школе для одаренных детей. Мы тогда жили в… – Он назвал город, и Карл вздрогнул. – Занюханный такой городишко, жалкий. А школа была хорошая, отец рассказывал.
– Ваш отец жив?
– Нет, к сожалению. Погиб в автокатастрофе. Мне было лет десять тогда. Мы сразу же уехали к маминому брату.
– Вы похожи на отца?
– Мама говорила, похож.
– Ваша мама…
– Умерла. Два года назад. Рак. – Художник печально покивал.
– Ладно, – подвел черту Карл. – Двух сеансов вам хватит?
– Хватит! – обрадовался художник. – Спасибо!
Название городка было знакомо Карлу Мессиру. Собственно, оттуда все и началось. Вот уж не буди спящее лихо…
Он помнит, как сидел на шатком табурете в комнате покойной тети Паши, смотрел на узкое арочное окно в частых переплетах и пытался вспомнить, что же случилось здесь когда-то. На его детских рисунках было изображено окно, а он думал, это ракета в клетке, и удивлялся странной детской фантазии. Оказывается, это была не фантазия, а реальность. Окно существовало на самом деле, что вызывало новые вопросы. Кто были дети на его рисунках? Девочка с длинными ножками и мальчик без лица? Почему у него не было лица? Как они попали в сказочный терем? Кто привел их в бедную комнату тети Паши? И зачем? Да и была ли она тогда, тетя Паша? Столько лет прошло…
Он сидел, закрыв глаза, чуть покачиваясь на хлипких ножках табурета. Ему казалось, он вспоминает, как сидел на полу и рисовал. Кто-то дал ему бумагу и простые карандаши и сказал… Что же он сказал? И что случилось потом? Что случилось с детьми потом?
…Он запер дверь, отдал ключ растрепанному парню из соседней квартиры и вышел. Оглянулся на сказочный терем под красной черепицей, столь неуместный среди ободранных панельных многоэтажек. Как несостоявшаяся мечта идеалиста-архитектора о прекрасном городе будущего…
Был теплый сентябрьский день, сухой, солнечный. Наступившая осень чувствовалась лишь в порывах несильного ветра, прохладного уже.
Он бездумно шел по улице, пребывая в состоянии полусна-полуяви, полный ожидания, что вот-вот откроется некая дверь, спадет пелена и откроется истина. Ребенок рисовал окно, маленьких зверушек, других детей, а потом повторял эти рисунки снова и снова. Позже, уже в детдоме, он повторял на рисунках то, что видел раньше, что помнил. Помнил? В том-то и дело, что ничего он не помнил! Ему было пять или шесть, когда он попал в детдом, он должен был помнить. Должен! Но его память была стерта, словно ластиком. Что случилось? Какое потрясение стерло все его ранние воспоминания? Вопросов было много, и ни на один из них не было ответа. Он нащупал след, как собака-ищейка, но след оборвался, и растерянная собака все кружит и кружит вокруг…
Старик, идущий навстречу, привлек его внимание. Сначала он услышал стук палки о тротуар, потом тяжелые шаркающие шаги. Он испытал вдруг мгновенное головокружение, ему показалось, он летит в пропасть. Позже он решил, что это было предчувствие. Знак. Старик с палкой был ему знаком. И строчка из Библии вспомнилась ни с того ни с сего – Каин, где брат твой Авель? Я не сторож брату моему. Не сторож…
Он поздоровался. Старик поднял на него колючие глаза, присмотрелся и сказал:
– Что-то я тебя не припомню.
– Мы не знакомы, – ответил он, лихорадочно соображая, что сказать. – Я из… газеты. Собираю материал о вашем районе. Сейчас обсуждается план застройки левобережья, старые дома будут сносить… Вы давно тут живете?
– Двадцать пять лет, – ответил старик. – А нас куда? На выселки? Здесь худо-бедно все под рукой. И привыкли.
– Мы не можем где-нибудь поговорить?
– Сейчас не могу, иду в поликлинику.
– Может, после?
– Нет, у меня процедуры, после них лежать надо.
– Жаль, мне кажется, вам есть что сказать. Столько лет все-таки…
– Есть-то есть… – он испытующе смотрел на молодого человека. – Если хочешь, приходи завтра. Вон мой дом, видишь? Номер шестнадцатый, квартира семь.
…Он лежал без сна на скрипучей кровати в жалком номере местной гостиницы. Думал. Спрашивал себя, нужно ли ворошить прошлое. Зачем? Он никогда не задумывался над тем, кто он. Его это не трогало. У него была жизнь, которая ему нравилась. Он сделал ее сам. Так ли важно, что было в самом начале? Если бы не папка с детскими рисунками, свалившаяся ему на голову…
