Любимая игрушка Создателя полностью

Йоханн Фрауэнхофер полулежал в кресле, на месте головы – страшная зияющая рана, белый фрак залит ярко-красной кровью, длинные, выброшенные вперед ноги скребут по полу. А вот и начало рукопашной между журналистами, рвущимися к сцене, и полицейскими. Вспышки блицев, многоголосый и многоязычный ор по мобильным телефонам, из которого можно было уловить лишь отдельные слова.

Андрей некоторое время смотрел репортаж с места событий, потом выключил телевизор. Ничего из того, что он увидел на экране, он не помнил и не узнавал. Он вообще ничего не помнил, разве только как стоял у колонны и бессмысленно царапал что-то в блокноте шариковой ручкой, сцена была еще пуста, и к нему подошла женщина и спросила о чем-то по-французски. Он помнил, как вздрогнул и недоуменно уставился на нее, а она засмеялась и похлопала его по плечу…

Зато он помнил то, что было после. Он долго сидел на скамейке в парке, напряженно глядя на яркую цветочную клумбу. Слева от него на тонком цоколе возвышалась золотая фигура человека со скрипкой, где-то рядом журчал ручей или небольшая речка. Было жарко, отовсюду неслись звуки штраусовских вальсов…

Потом снова провал. Кажется, он долго не мог попасть ключом в замочную скважину, ключ падал на мраморный пол, противно звякая. Звук падающего ключа отдавался в голове тонко и пронзительно, словно колючка впивалась. Он помнил, как пил ледяную воду из-под крана, сдирал с себя одежду и бросал на пол, изо всех сил удерживая себя на грани сознания, стремясь как можно скорее добраться до постели…

Было около двенадцати следующего дня, полдень. Он проспал почти сутки, но тем не менее чувствовал себя вялым и разбитым. А может, именно поэтому.

Остаток дня он бесцельно бродил по городу, заглядывал в церкви, покупал сувениры. Приобрел в «Тиффани» подарок Людмиле – баснословно дорогую подвеску в виде золотого бруска, миниатюрной копии настоящего слитка монетного двора, со скромным штампом – названием фирмы и клеймом пробы. Сидел пару часов в кафе на Грабене, пил кофе. После четырех чашек сердце колотилось, как после тяжелой работы или бега. Он скользил взглядом по туристам, акробатам-неграм, мексиканскому ансамблю в пестрых национальных одеждах и соломенных сомбреро, исполняющему на дудочках индейские мелодии, которые сливались с вечными венскими вальсами в странный, ни на что не похожий коктейль.

Вечер он провел у Ратхауса, где на открытой эстраде грохотал, усиливаясь аппаратурой, рок-концерт. Музыканты, растрепанные молодые люди в рваных майках и джинсах, скакали по сцене. Молодежь вокруг отрывалась от души. Андрею казалось, он оглох, но странное дело, при этом он чувствовал, как заряжается от толпы энергией, впитывает в себя их биотоки…

О том, что должен был позвонить девушкам, он вспомнил поздно вечером. Достал телефон, начал было набирать номер Риты, но передумал. Не было у него желания общаться ни с кем…

Утром он улетел домой.

Согласно легенде, он летал в Сибирь, получив телеграмму от жены старинного друга, попавшего в тяжелую аварию. Люди Серого Кардинала обеспечивали прикрытие – телеграмма была подлинная, авиабилеты тоже. Андрей не удивился бы, если бы узнал, что в Томск с его документами улетел один из людей Кардинала. Людмила, подозрительная после той истории с исчезновением, надула губы, и он предложил ей лететь вместе, прекрасно зная, что она ни за что не согласится. Так оно и вышло.

Самолет из Вены прилетал утром, а из Томска вечером, и Андрею нужно было провести где-то часов шесть, стараясь не попасться на глаза никому из знакомых. «Горят на мелочах, – инструктировал его подручный Кардинала, человек по имени Кирилл. – Никакой самодеятельности и экспромтов, ни малейшего отступления от намеченной версии…»

Предполагалось, что он проведет эти несколько часов в квартире вышеупомянутого инструктора – тот должен был забрать его из аэропорта. Но самолет из Вены прилетел раньше, и Андрей разминулся с ним. Он посидел в ресторане, поминутно взглядывая на часы. Потом решительно поднялся и поехал домой, решив, что выдумает что-нибудь достоверное по дороге.