Описанная в романе Мастера Чэня жизнь Маниаха (кстати, происходящего из семьи Роксаны – жены Александра Великого) из Самарканда, купца – повелителя торговой империи, контролировавшей Великий Шёлковый Путь из Китая в Европу, и одновременно разведчика, скорее, главы тайной службы Согдианы – это, безусловно, танец со смертью и страхом. «Танец смерти прост и страшен…» – почти правильно, но простым это фандангорыцарей плаща (учитывая местную специфику, точнее будет сказать – халата), кинжала и арбалета выглядит только после развязки. Заговор некромантов против императора Поднебесной, контрзаговор премьер-министра, восстание опального полководца, измена начальника имперской разведслужбы… это только часть того, с чем нашему герою приходится справляться.Ведь его главная цель – хранить свой дом, рукотворный цветущий оазис в песках, «Землю Воды» – Согдиану, от вторжения и нашествия воинственных соседей – а соседи у неё не из приятных: «воины Пророка», хоть и расколотые на сторонников Омейядов и Аббасидов (не без трудов самого Маниаха – об этом во второй книге серии), но отнюдь не потерявшие агрессивности, орды кагана хазар Великой Степи, булгарское царство, жадно тянущееся к праву контроля за Шёлковым Путём, легионы императора Константинополя, только что получившие первое в истории ОМП – «тёмный огонь», да и сам Китай, планирующий Великий Поход на Запад («маленькая победоносная война» для решения внутренних проблем Поднебесной)…
Герой в тумане, между страшной и прекрасной сказкой, путь свой он прокладывает на ощупь. Загадки окружают его на каждом шагу, и нет сил понять, откуда летят смертельные стрелы.
Но вот он слышит тяжёлое и жестокое слово «война» – и, как ледяной ветер, оно начинает рассеивать туман.
Карлик передвигался по ровному белому песку дорожки моего сада поразительно быстрыми прыжками, напоминая большую рыжую обезьяну из императорского зоопарка. Его подсвечиваемое ночными садовыми лампами искорёженное тело, туго замотанное в тёмные тряпки, как бы стелилось по земле, из тряпок торчали неестественно широко расставленные, перевитые мускулами, как верёвками, голые ноги, которыми он выбрасывал назад небольшие облачка песка. Левая рука карлика была выставлена вперёд, а в правой было зажато очень странное орудие-то ли длинный нож, то ли короткое, около локтя длиной, копье.
Тысячи смертей и пылающие города, тяжёлый грохот кавалерии по притихшим улицам, горькая и прекрасная любовь, невиданные реки и города, лица полководцев, царедворцев и властителей-все, все эти события, самые бурные в моей и без того не слишком спокойной жизни, начались с этой жуткой фигуры на песке.
Сзади карлика по дорожке постепенно выступали из мрака два тёмных силуэта – приближались два имперских солдата. Самые обыкновенные солдаты – не конные гвардейцы с павлиньими перьями на чешуйчатых шлемах, а пехотинцы в плотных тёмных халатах до щиколотки (ночью было не разобрать, есть под ними броня или нет), в чёрных, чуть изогнутых вперёд матерчатых шапках, подбитых железом, и с короткими копьями в руках. Они уверенно топали ногами в толстых войлочных сапогах, и, если бы не карлик, я бы наверняка потерял несколько драгоценных мгновений, не догадался бы вовремя, что в сад среди ночи вошли убийцы.
Это было фактически невероятно. Мой дом в тихом зелёном квартале имперской столицы охранялся куда лучше, чем многие, многие другие дома. Два охранника всегда стояли на выходивших на улицу воротах, а за вторым садом располагалась караульная комната, где всегда кто-то был и внимательно прислушивался к звукам ночи. Охрана была выставлена также по заднему периметру дома, у конюшен, и просматривала все внешние стены.
Но вот сейчас, как ни странно, я, сидящий среди подушек на шёлковом ковре в переднем саду, окружённый горящими масляными лампами и дымящимися курениями от насекомых, оказался полностью беззащитным. В левой руке у меня была зажата ароматная, шуршащая, плотная бумага – свиток с вертикальными рядами отчётливых чёрных знаков, которые складывались в нечто, весьма подходящее для весенней ночи, с песнями цикад и ароматами свежей листвы.
На размышления о том, что делать, у меня оставалось время, достаточное для того, чтобы в лучшем случае дважды щёлкнуть пальцами.
Громкие вопли не дали бы ничего, поскольку если вторгнувшихся никто не остановил, то, значит, это уже некому было делать. Прочим же, обычным слугам, потребовалось бы очень-очень много щелчков пальцев, чтобы добраться до переднего сада, – и к тому времени тут всё было бы уже кончено. Да даже и сам вопль также занял бы драгоценные мгновения, которых у меня не было.
Встать, повернуться и бежать от нападавших назад, к глухой стене сада, было глупо не только потому, что дальше было бы деваться некуда, но и по той причине, что карлик, как большой паук, уже разгонялся для удара.
Всё, что мне оставалось, – это использовать смертоносную скорость движения моего противника против него самого. То есть подогнуть под себя ногу в мягком кожаном сапожке и прыгнуть с места, из круга дрожащего жёлтого света, в спасительный полумрак. Не назад, а почти навстречу убийцам, но чуть вправо, уходя от правой руки карлика с зажатой в ней железкой; я проскочил у его левого плеча и оказался под левой рукой одного из солдат. Второй солдат, даже и с копьём, и подавно остался на пару мгновений не у дел.
В три прыжка я оставил своих противников слева, почти за спиной. Неплохо для начала. Свиток к этому моменту уже валялся на ковре, а в правой руке у меня оказалась все ещё горевшая масляная плошка. Её я и швырнул в ближайшего ко мне солдата, особо не надеясь, что масло загорится. Но он, залитый маслом, всё же инстинктивно отшатнулся, и тут я проделал старый, как сама базарная или уличная драка, приём – чуть погрузил на бегу ногу в песок и швырнул его ногой в лицо всё тому же солдату.
Ещё мгновение – и вот уже все трое моих врагов у меня за спиной, а я, успев ощутить запах их немытых тел, несусь примерно туда, откуда они пришли,– в направлении выхода из сада во двор, за которым – ворота на улицу.
