Кэссиди вел автобус по забитой машинами Маркет-стрит, а в Филадельфии лил сильный дождь. Он терпеть не мог эту улицу в суетные субботние вечера, особенно в апреле, когда ливни досаждают дорожным копам, а те вымещают раздражение на шоферах такси и автобусов. Он сочувствовал дорожным копам и в ответ на свирепые взгляды и вопли только пожимал плечами и беспомощно жестикулировал. Если им туго приходится на оживленном перекрестке, ему не легче за рулем автобуса. Автобус и правда был жалкий, старый и дряхлый, коробка передач без конца жалобно тарахтела.
Автобус был одним из трех, принадлежавших небольшой компании, расположенной на Арч-стрит. Все три автобуса каждый день отправлялись на север в Истон, а потом назад в Филадельфию. Мотаться между Истоном и Филадельфией было скучно и тяжко, но Кэссиди страшно нуждался в работе, а человеку с его биографией всегда трудно ее раздобыть.
Кроме жалованья, ему было психологически важно сидеть за баранкой. Неотрывно глядя на дорогу и думая о маршруте, скорости, правилах движения, он как будто возводил преграду, защищавшую от катастрофы изнутри и извне.
Автобус свернул с Маркет-стрит, доехал под хлещущим дождем до Арч-стрит и прибыл на стоянку. Кэссиди вылез, открыл дверь и встал рядом, помогая выходить пассажирам. Он привык изучать появляющиеся из автобуса лица, гадая, о чем люди думают, какой жизнью живут. Старушки и девушки, хмурые тучные мужчины с отвисшим двойным подбородком, юноши, словно ничего не видя, тупо глядящие вперед. Кэссиди смотрел на их лица с мыслью, что может разглядеть корень их проблем. Он крылся в том факте, что это обыкновенные люди, понятия не имеющие о настоящих проблемах. Кэссиди мог бы им рассказать. Черт возьми, вполне мог бы.
Последний пассажир вышел из автобуса, и Кэссиди, закурив сигарету, пошел через узкий сырой зал ожидания к диспетчеру отчитаться о рейсе. Выйдя с автостанции, сел в трамвайчик, направлявшийся вниз по Арч на восток к большой, темной, медлительной реке Делавэр. Он жил близ Делавэра, в трехкомнатной квартире с видом на Док-стрит, пирсы и реку.
Трамвайчик его высадил, он побежал к киоску на угол купить газету. Развернул ее над головой, спеша под дождем к дому. В глаза бросилась неоновая вывеска маленькой пивной, и он секунду обдумывал мысль о выпивке. Но отбросил ее, ибо в данный момент ему требовалась еда. Была половина десятого, а он с полудня ничего не ел. Должен был пообедать в Истоне, да некий гений в компании внезапно изменил расписание, так что ни одного свободного водителя в тот момент рядом не оказалось. С ним всегда происходят подобные вещи. Одна из многочисленных прелестей вождения автобуса из дешевой шарашки.
Дождь припустил сильнее, и Кэссиди, промчавшись последние несколько ярдов, влетел в подъезд многоквартирного дома. Он запыхался и совсем промок, и теперь ему особенно приятно было оказаться под крышей, взбираться по лестнице к себе домой.
Он прошел вниз по коридору, отпер дверь квартиры, вошел. Потом замер на месте, присматриваясь. Потом моргнул несколько раз. Потом вытаращил глаза.
В квартире был полный разгром. Комнату будто сильно взболтали и несколько раз перевернули вверх дном. Почти всю мебель опрокинули, диван швырнули в стену с такой силой, что с нее осыпалась штукатурка и образовалась зияющая дыра. Небольшой столик валялся вверх ножками. По всей комнате раскатились бутылки из-под виски, среди них — несколько разбитых. Кэссиди долго хладнокровно рассматривал все это, но вдруг взгляд его застыл. На полу была кровь.
Кровь стояла маленькими лужицами, тянулась там и сям красными нитями. Кровь высохла, но еще блестела, и от этого блеска мозг Кэссиди пронзило жгучей иглой. Он сказал себе: это кровь Милдред. Что-то стряслось с Милдред!
Бесчисленное множество раз он просил ее не устраивать пьянок, когда он в рейсе. Они ссорились из-за этого. Они жарко ссорились, порой доходя до рукоприкладства, но он всегда чувствовал, что не сможет победить. В глубине души знал, что получит именно то, против чего скандалит. Милдред — дикое животное, живая шашка динамита, периодически взрывающаяся и заставляющая взорваться Кэссиди, а квартира — не столько дом, сколько поле боя. И все-таки, глядя на окровавленный пол, он испытывал гложущий, разъедающий душу страх. Мысль о том, что он может потерять Милдред, парализовала его. Он мог только стоять и смотреть на кровь.
За спиной Кэссиди услышал шум. Дверь открылась. Он медленно повернулся, почему-то зная, что это Милдред, еще до того, как увидел ее. Она закрывала дверь, улыбаясь ему, глядя на него, потом мимо него, обвела рукой разоренную комнату. Жест был только отчасти пьяным. Он знал, что она много выпила, но обладает истинным даром поглощать спиртное и всегда полностью сознавать, что делает. Сейчас она бросала ему вызов. Заявляла таким способом, что устроила пьянку и гости разгромили квартиру, и спрашивала, не желает ли он как-нибудь отреагировать.
