Любимец века полностью

И тотчас вспомнилась мигающая у Саратова Волга в береговых причальных, корабельных огнях. Здесь, в степи, словно никаких городов и не существовало вовсе. Темь была мохнатой, густой, хотя уже выкатывалась из-за ближнего пригорка луна. Дымная от неостудившегося дневного жара, от дрожащей над полями пелены, желтая, как копна мякины, она тяжко отдувалась круглыми щеками и золотила надвинутый козырек тучи.

Они ушли под воду до подбородков: луна и лица очутились на одной прямой.

Вода снимает с человека обузу веса; легкость тела пьянила смутными возможностями. Соседняя планета не казалась уже недосягаемой для устремленных на нее глаз…

Но миг прозрения быстро потух, незаметно сменившись другими впечатлениями.

Под босыми ногами осыпался мелкими комьями бережок. Влажность безымянной речки боролась с устойчивым степным запахом полыни. Ленивый ветер едва переползал от холма к холму.

Они лежали навзничь в кузове своей машины, дышали душистым ночным воздухом, подставив запрокинутые лица оранжевому сиянию, расслабив блаженно мускулы, раскинув руки и ноги, и, прежде чем веки окончательно слиплись, ощущали каждой клеточкой тела беспредельное молодое счастье.

Жизнь велика и обещала им столь многое! Рассудительному Тиме, мечтательному кроткому Сане, компанейскому Юрию — всем троим сквозь сон кивали утвердительно их большие надежды.

…Шикин вернулся в Саратов в последних числах августа, и первое, что запомнилось ему обо всей группе литейщиков, — это их совместная поездка за шихтой на станцию Уляши. Там они ходили между старым ломом — колесами, шестеренками, заржавленными кроватями. Брали что поменьше, чтоб донести до грузовика.

А дальше потекло учебное время в простой рамке дней, очерченных утренним завтраком в восемь часов — тарелкой каши и стаканом чаю — и поздними вечерними занятиями в комнате общежития за длинным столом, когда большинство сокурсников уже слит под разноцветными байковыми одеялами, прикрыв лицо простыней от света лампочки на длинном шнуре. В этом незамысловатом обрамлении рядом с другими, среди других, заодно с другими жил юноша Гагарин, ничем не отличавшийся, кроме целеустремленности. Хотя, как ни странно, эта целеустремленность была направлена не в одну-единственную сторону, как случалось у большинства выдающихся людей, знавших «одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть».

Гагарин впитывал в себя окружающее: жадность его мозга была удивительна, голова вмещала все. А впрочем, почему удивительна! Не являлся ли он просто примером здоровой гармоничной натуры без того «перекоса», который создает гениев, но и без ограниченности, когда богатства мира воспринимаются лишь мимоходом?

Он не растрачивал свои силы впустую. Он постоянно искал и добивался большего на каждом из тех поприщ, которые предоставляли обстоятельства. Упорство, оптимизм и работоспособность — главные его черты.

Мне не удалось ни от кого получить ни малейшего намека на то, что Гагарин в детстве или юности был безудержным фантазером. Нет, он стоял на земле так же крепко, как и его однокашник Шикин.

— Да у него романтикой была набита голова! — воскликнул, качая головой, многолетний приятель Виктор Порохня. — И конечно уж, он не относился к расчетливым, педантичным людям. Иначе как объяснить, что, заработав небольшую сумму судейством в баскетболе, он тотчас повел нас всех в город и мы прокутили эти деньги на мороженом?

— Мальчик он был, — сказала умудренная жизнью женщина. — Долго оставался мальчиком, а это удел избранных.

Нина Васильевна Рузанова сейчас сильно больна; пожатие руки ее вяло, в выражении лица, крупного и несколько плоского, слабость борется с былой энергией.

Гагарина она запомнила в первый же день занятий. Щуплый подросток — ему сравнялось восемнадцать, но выглядел он скорее пятнадцатилетним, — легко краснеющий, улыбчивый, — ощущение постоянной улыбки создавалось приподнятыми вверх уголками губ, — с четким голосом. Он отрапортовал как положено, что класс к занятиям готов и что докладывает об этом дежурный Гагарин. Так она узнала его фамилию.

Первое, что ей бросилось в глаза, это то, что он не вернулся на место без разрешения: в нем чувствовался навык к дисциплине. «Садитесь, Гагарин», — сказала она. (В техникуме студентов называли только на «вы». «Ты» появлялось лишь вне занятий, оно носило дружеский оттенок.)

За четыре года Нина Васильевна, как ей казалось, узнала Юрия очень хорошо. Ему нравились уроки литературы, он много читал — по программе, но всегда забегая несколько вперед, — и частенько с обычным милым своим выражением скромной внимательности останавливал учительницу в коридоре или просовывал улыбающуюся мордочку в приоткрытую дверь.

Вот он только что прочел «Войну и мир» и не мог дождаться, когда роман будут разбирать на уроке. Ему очень понравился Болконский!

— Чем же он тебе нравится?

— Он честный.

В один из первых уроков зашел разговор о счастье.

— Счастливым человек может быть только вместе со своей страной, — сказал Гагарин. Святая убежденность звучала в его голосе.